Память, Скорбь и Тёрн

Волчица стояла на краю ямы. Луна, проплывавшая по небу низко, как груженный галеон, могла лишь посеребрить камень, отвесно уходящий вниз. Кантака снова взвизгнула с едва сдерживаемым энтузиазмом.
Саймон был потрясен, услышав голос, отозвавшийся снизу:
— Убирайся, волк! Даже спать не дают, проклятье Эйдона!
Саймон бросился на холодные камни и пополз вперед на четвереньках. Наконец он остановился и свесил голову в зияющую пустоту.
— Кто там? — крикнул он. Его слова отдались в яме так, как будто пролетели значительное расстояние. — Слудиг?
Короткое молчание.
— Саймон, это ты?
— Да! Да, я. Кантака привела меня. Бинабик с тобой? Бинабик! Это я, Саймон.
Снова молчание, потом снова заговорил Слудиг, и Саймон уловил напряжение в голосе риммера:
— Тролль не разговаривает. Он здесь, но он отказывается говорить со мной, с Джирики, когда тот приходил, вообще со всеми.
— Он болен? Бинабик, это Саймон. Почему ты не отвечаешь?
— Он болен сердцем, думаю, — сказал Слудиг. — Он выглядит так же, как всегда, может отощал, но я тоже отощал. Но ведет себя, как мертвый. — Снизу послышался царапающий звук, когда Слудиг или кто-то другой пошевелился там, в глубине. — Джирики говорит, они нас убьют, — сказал риммер минутой позже. В голосе его была обреченность. — Ситхи за нас просил, может без особого жара или особой злости, но во всяком случае просил. Он сказал, что тролли не согласны с его доводами и хотят осуществить свое правосудие. — Он горько засмеялся. — Ничего себе правосудие: убить человека, который не сделал им никакого зла, да еще убить одного из своих. Причем оба пострадали за общее благо, в том числе и за троллей. Айнскалдир был прав: кроме этого молчальника рядом, все они связаны с адом.
Саймон сидел, обхватив голову руками. Ветер беззаботно носился вверху. Его охватило отчаяние беспомощности.
— Бинабик! — воскликнул он, перевесившись через край. — Кантака ждет тебя! Слудиг страдает возле тебя! Почему ты мне не отвечаешь?
Ответил Слудиг:
— Говорю тебе, это бесполезно. У него закрыты глаза. Он тебя не слышит и совсем не разговаривает.
Саймон шлепнул рукой по камню и выругался, почувствовав, что на глаза навернулись слезы.
— Я помогу тебе, Слудиг. Не знаю как, но помогу. — Он сел. Кантака ткнулась в него носом и заскулила. — Что-нибудь тебе принести? Еды? Питья?
Слудиг глухо засмеялся:
— Нет, нас кормят, хотя и не на убой. Я бы попросил вина, но не знаю, когда за мной придут, а мне не хотелось бы уходить с головой, отуманенной зельем. Помолись за меня, пожалуйста, и за тролля тоже.
— Я сделаю больше, Слудиг. Клянусь! — Он поднялся на ноги.
— Ты был отважен там, на горе, Саймон, — тихо отозвался Слудиг. — Я рад, что встретился с тобой.
Звезды тихо мерцали над ямой, когда Саймон уходил, пытаясь держаться и больше не плакать.
Так он брел под луной, погруженный в вихрь своих несвязных мыслей, пока не понял, что снова следует за Кантакой. Волчица, которая нервно металась у края ямы, пока он разговаривал со Слудигом, теперь целенаправленно трусила перед ним по дороге. Она по-прежнему не подпускала его к себе, и он с трудом поспевал за ней.
Лунного света едва хватало, чтобы видеть, куда они идут, а ширина тропы едва позволяла исправить любой неверный шаг. Он все еще ощущал слабость. Не раз ему приходило в голову, что лучше просто сесть и подождать рассвета, когда кто-нибудь наткнется на него и благополучно доставит его в пещеру, но Кантака бежала вперед со свойственной волкам решимостью. Ощущая перед ней некоторую вину, он старался не отставать.
Вскоре он не без тревоги отметил, что путь их становится все круче, а тропинка все уже. По мере того, как волчица поднималась выше, они пересекли не одну горизонтальную тропу, воздух становился разреженнее. Саймон сознавал, что они не могли забраться настолько высоко и что это ощущение порождено его собственным затрудненным дыханием, но он все равно чувствовал, что они выходят из зоны безопасности в более высокие области. Звезды стали значительно ближе.
 
На мгновение он подумал, что эти холодные звезды могут быть просто лишенными воздуха пиками других, невероятно далеких гор, которые теряются в темноте, и только их покрытые снегом вершины отражают лунный свет. Но нет, это нелепо. Где бы могли они располагаться, чтобы быть невидимыми днем под яркими лучами солнца?
Может быть, воздуха не стало меньше, но холод усилился несомненно. Не спасал даже теплый плащ. Дрожа, он решил, что ему пора повернуть назад на основную дорогу и оставить ночные забавы, увлекавшие Кантаку. К собственному удивлению, спустя мгновение он сошел с тропы на узкий карниз.
Каменистый выступ, усеянный пятнами слабо мерцающего снега, предварял большую черную расщелину. Кантака подбежала к ней и остановилась, принюхиваясь. Она оглянулась на Саймона, склонив мохнатую голову набок, затем вопросительно тявкнула и скользнула в черноту. Саймон решил, что там, наверное, пещера. Он раздумывал, стоит ли идти за ней: в конце концов, одно дело — позволить волчице вести себя в легкомысленный поход по горам, и совсем другое — дать ей втащить себя в темный кратер посреди ночи. Вдруг три маленьких темных силуэта отделились от черной скалы, настолько испугав Саймона, что он чуть не шагнул с каменного уступа в пропасть.
Землекопы! — пришла в голову жуткая мысль, и он стал судорожно шарить по голой земле в поисках какого-нибудь оружия. Одна из фигур шагнула вперед, направив в его сторону тонкое копье как бы в знак предупреждения. Конечно, это был тролль — они гораздо больше подземных буккенов, когда спокойно на них посмотришь. Но он все равно был испуган. Эти кануки, хоть и малы, но превосходно вооружены, а Саймон чужак, бродящий ночью, да еще, возможно, в заповедных местах.
Ближайший к нему тролль откинул меховой капюшон. Бледный свет луны упал на лицо молодой женщины. Саймон не мог рассмотреть ее черт, видел только сверкающие белки глаз, но уловил, что выражение ее лица было свирепым и опасным. Оба ее товарища бормотали что-то сердитыми голосами. От отступил на шаг, осторожно нащупав упор для ноги.
— Извините. Я ухожу, — сказал он, сознавая, пока говорил, что они его не понимают. Саймон проклинал себя за то, что не научился у Бинабика или Джирики хоть нескольким словам языка троллей. Вечно сожалеешь и вечно поздно! Неужели он всегда будет таким простаком? Ему это надоело. Пусть кто-нибудь другой побудет в этой шкуре.
— Я уже ухожу, — повторил он. — Я просто шел за волком. Шел… за… волком. — Он говорил медленно, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно, несмотря на то, что горло сжималось от страха. Малейшая ошибка, и ему придется вытаскивать одно из этих копий из собственного тела.
Женщина наблюдала за ним. Она сказала что-то одному из сопровождавших. Он сделал несколько шагов по направлению ко входу в пещеру. Кантака угрожающе зарычала откуда-то изнутри, из гулких глубин, и тролль быстро откатился назад.
Саймон сделал еще один шаг вниз по тропе. Тролли молча следили за ним, стоя в напряженных выжидательных позах, но не пытались помешать. Он медленно повернулся к ним спиной и заспешил вниз по тропе, выбирая путь между серебристых камней. Через минуту три тролля, Кантака и таинственная пещера исчезли, оставшись позади.
В одиночестве он проделал путь вниз в обманчивом лунном свети. Пройдя половину пути, он был вынужден присесть, уперев локти в дрожащие колени. Он знал, что его бесконечная усталость и страх постепенно улягутся, но не мог придумать, чем утолить свое ужасное одиночество.
 
— Искренне сожалею, Сеоман, но ничего не поделаешь. Прошлой ночью Ренику — звезда, которую мы называем летним фонариком, — появилась над горизонтом при закате солнца. Я слишком задержался. Дольше я оставаться не могу.
Джирики сидел, скрестив ноги, на камне у входа в пещеру и смотрел вниз на затянутую дымкой долину. В отличие от Саймона и Хейстена на нем не было теплой одежды. Ветер трепал рукава его блестящей рубашки.