Память, Скорбь и Тёрн

Что же он крикнет перед концом?
Даже когда на него повеяло ледяным мускусным запахом дракона — запахом кислой холодной земли и мокрых камней, Саймон вспомнил слова, сказанные Джирики о смертных.
— Я здесь! — закричал он и вонзил Тёрн в пустой глаз червя. — Я… Саймон!
Клинок встретил сопротивление. Брызги черной крови полетели на него, обжигая, как огонь, как лед, опаляя лицо. Потом огромное белое нечто с грохотом обрушилось на него и унесло вниз, во тьму.
  
Глава 14. ТЕРЗАНИЯ
 
Оранжевая грудка малиновки, сидевшей на одной из нижних ветвей вяза, блестела, как тускнеющий янтарь. Птица медленно поворачивала головку из стороны в сторону, разглядывая заросший травой сад, и сердито чирикала, как будто была недовольна тем, что застала все в таком беспорядке.
Джошуа смотрел, как она улетала через стену сада, круто взмыв вверх над зубцами. Через секунду она превратилась в крошечное темное пятнышко на сером рассветном небе.
— Первая малиновка за долгое, долгое время. Может быть, это добрый знак в темном для нас ювене?
Принц удивленно обернулся и увидел Ярнауга, стоящего на дорожке, устремив взгляд туда, где исчезла птичка. Старик, стоя босыми ногами на холодной земле, по-видимому, не обращал внимания на холод, на нем были только штаны и тонкая рубашка.
— Доброе утро, Ярнауга, — сказал Джошуа, стягивая ворот плаща, словно ему холодно было даже смотреть на нечувствительного риммера. — Что привело тебя в сад в столь раннюю пору?
— Старому телу не нужно много сна, принц Джошуа, — улыбнулся северянин. — Я, в свою очередь, мог бы спросить вас о том же, но полагаю, что знаю ответ.
Джошуа угрюмо кивнул:
— Я не спал как следует с тех пор, как впервые вошел в подземелье моего брата. Теперь постель моя несколько удобнее, чем в тюрьме, но заботы заняли место цепей и не дают мне отдохнуть.
— Тюрьмы бывают разными, — кивнул Ярнауга.
Некоторое время они молча брели по запутанным дорожкам. Некогда сад этот был гордостью леди Воршевы, он был разбит по ее воле и под ее руководством — и придворные принца шептались, что для девушки, рожденной в фургоне, она, безусловно, неплохо борется за изящество и утонченность, — но теперь сад пришел в упадок, благодаря ненастной погоде, равно как и изобилию более печальных обстоятельств.
— Что-то не так, Ярнауга, — сказал наконец Джошуа, — я это чувствую. Я ощущаю это, как рыбак ощущает погоду. Что делает мой брат?
— Мне кажется, он делает все, что только возможно, чтобы сокрушить нас, — ответил старик, широко улыбнувшись. — В этом есть что-то неправильное?
— Нет, — серьезно ответил принц. — Нет, в этом-то и дело. Мы отбивались от него месяц и несли тяжелые потери — барон Ордмайер, сир Гримстед, Вулдорсен из Кальдса… не говоря уже о сотнях смелых крестьян, — но прошло почти две недели с тех пор, как он предпринял последний серьезный штурм. Теперь атаки стали… поверхностными. Он только изображает осаду. Почему? — Принц присел на низкую скамейку, и Ярнауга опустился рядом с ним. — Почему? — повторил Джошуа.
— Не всегда только военная сила решает успех осады. Может быть, он собирается уморить нас голодом.
— Но тогда вообще зачем атаковать? Мы нанесли им огромный урон. Почему бы им не подождать, пока мы все перемрем с голода? Такое ощущение, что он просто хочет, чтобы мы оставались внутри, а он снаружи. Что делает Элиас?
Старик пожал плечами.
— Я уже говорил вам — многое вижу я, но видеть глубины людских сердец — не в моей власти. Пока что мы выстояли. Будем же благодарны за это.
— Я и благодарен. Но я знаю своего брата. Он не из тех, кто может спокойно сидеть и ждать. У него есть какой-то план… — Джошуа замолчал, глядя на клумбу переросшего львиного зева. Цветы так и не раскрылись, и сорняки нагло стояли среди переплетенных стеблей, словно падальщики, смешавшиеся с умирающими коровами.
— Он мог бы стать великолепным королем, ты знаешь, — сказал внезапно Джошуа, словно отвечая на какой-то невысказанный вопрос. — Было время, когда он был сильным, но не безжалостным. Он бывал и жестоким, когда мы были моложе, но то была неосознанная жестокость, с которой старшие мальчики обращаются с младшими. Он даже учил меня — фехтованию, борьбе. Я же никогда и ничему его не научил. Его не интересовало то, что знаю я.
 
Принц грустно улыбнулся, и на какое-то мгновение его суровые черты приняли обиженное, детское выражение.
— Мы могли бы даже быть друзьями. — Принц поднес к губам сжатые длинные пальцы и подышал на них. — Если бы только Илисса осталась жива.
— Мать Мириамели? — тихо спросил Ярнауга.
— Она была очень красива — южанка, как ты знаешь: черные волосы, белые зубы. Застенчивая, тихая, а когда она улыбалась, казалось, что в комнате зажгли лампу. Она любила моего брата — как могла. Но он пугал ее: слишком громкий, слишком порывистый, необузданный. А она была очень маленькая… тоненькая, как ива… вздрагивала, если кто-нибудь касался ее плеча.
Принц замолчал, погрузившись в воспоминания. Водянистое солнце на горизонте пробилось сквозь пелену облаков и принесло краски в серо-коричневый сад.
— Вы говорите так, как будто много думаете о ней, — мягко сказал старик.
— О, я любил ее, — просто сказал Джошуа. Он по-прежнему не сводил глаз с заросшего сорняками львиного зева. — Я сгорал от любви к ней. Я молил Бога избавить меня от этой любви, но знал, что если такое случится, от меня останется пустая скорлупка и ничего живого не будет во мне. Мои молитвы не помогли мне. И я думаю, что она тоже любила меня! Я был ее единственным другом, она часто говорила. Никто не знал ее так, как я.
— Элиас подозревал?
— Конечно. Он подозревал каждого, кто стоял рядом с ней на придворных маскарадах, а я ни на шаг не отходил от нее. Но, конечно, никогда не переступая определенных границ, — добавил он поспешно, потом остановился. — Почему я должен чувствовать себя виноватым даже теперь? Да простит меня Узирис, я хотел бы, чтобы мы и в самом, деле предали его! — Джошуа стиснул зубы. — Я хотел бы, чтобы она была моей умершей любовницей, а не просто умершей женой моего брата. — Он обвиняюще посмотрел на покрытый шрамами обрубок, торчащий из его правого рукава. — Ее смерть тяжелым камнем лежит у меня на совести — это была моя вина! Боже мой, наша семья населена призраками!
Он замолчал, услышав звук шагов на дорожке.
— Принц Джошуа! Принц Джошуа, где вы?
— Здесь, — рассеянно ответил принц, и через мгновение из-за куста выбежал один из стражников.
— Мой принц, — задыхаясь, проговорил он, падая на одно колено. — Сир Деорнот говорит, что вы должны немедленно идти к нему.
— Они снова на стенах? — спросил Джошуа, вставая и стряхивая росу с шерстяного плаща. Голос его звучал так, как будто доносился издалека.
— Нет, сир, — сказал стражник, рот его судорожно открывался и закрывался, словно он был усатой рыбой. — Это ваш брат — то есть, я хочу сказать, король, сир. Он отступает. Осада снята.
Принц бросил на Ярнаугу озадаченный, встревоженный взгляд. Оба они поспешили по дорожке вслед за возбужденным стражником.
— Верховный король отступил! — закричал Деорнот, когда Джошуа в развевающемся на ветру плаще поднялся по ступенькам. — Смотрите! Он поджал хвост и бежит!
Деорнот повернулся и дружески хлопнул по плечу стоящего рядом Изорна. Молодой риммер улыбнулся, но находившийся тут же Айнскалдир свирепо нахмурился на тот случай, если глупый эркинландер вздумает и на нем испробовать подобную глупость.
 
— И что теперь? — спросил Джошуа, протискиваясь мимо Деорнота к парапету оседавшей внешней стены. Прямо под ними валялись обломки разрушенного укрытия саперов, свидетельство безуспешной попытки свалить внешнюю стену, подкопавшись под нее. Стена осела на несколько футов, но выдержала — Девдинис строил на века! Саперы были убиты теми несколькими камнями, которые они сами же и расшатали.