Память, Скорбь и Тёрн

— И вы пришли сюда под конец? Прошу простить меня, отец, но боюсь, что ваш бог решил испытать вас.
Большой человек хрюкнул и оторвался от зля.
— Что ты хочешь сказать?
— Так они же были здесь — были, если только это та самая пара. — Удовлетворенная улыбка трактирщика окаменела, когда монах поднялся со скамьи. Его покрасневшее лицо оказалось в нескольких дюймах от лица трактирщика.
— Когда?
— Д-два-три д-дня назад — я не уверен…
— Ты действительно не уверен? — угрожающе спросил монах. — Или просто хочешь денег? — Он мрачно похлопал себя по одеянию. Трактирщик не знал, кошелек иди нож нащупывает этот странный Божий человек; как бы то ни было, он никогда особенно не доверял эйдонитам, и проживание в самом космополитичном городе Эрнистира не улучшило его мнения о них.
— О нет, отец, правда! Они… они были здесь несколько дней назад. Спрашивали о ложе в Пирруин. Монах маленький такой, лысый? Парнишка узколицый, черноволосый? Они были здесь.
— Что ты им сказал?
— Чтобы шли к старому Гелгиату, к «Иргвд Рам» — эта таверна с веслом, нарисованным на входной двери, у конца ближнего берега!
Трактирщик в ужасе замолчал, потому что огромные руки монаха легли ему на плечи. Будучи вполне сильным мужчиной, он чувствовал, что его держат легко, как ребенка. Через мгновение у него закружилась голова от сокрушающего ребра объятия, так что когда монах вслед за этим сунул ему в руку золотую монету, он мог только тихо хрипеть, пытаясь расправить сдавленные легкие.
— Милостивый Узирис да благословит твой трактир, эрнистириец, — прогремел огромный человек, и по всей улице головы рыбаков повернулись на шум. — Это первая удача с тех пор, как я начал этот Богом проклятый поиск! — Он протиснулся в дверь со скоростью, достойной человека, бегущего из горящего дома.
Трактирщик медленно вздохнул, морщась от боли, и сжал в кулаке монету, еще теплую от огромной руки монаха.
— Сумасшедшие, как лунатики, эти эйдониты! — сказал он себе. — Вот уж тронутый!
Она стояла у поручней и смотрела, как скользит прочь Абенгейт, отступая в туман. Ветер растрепал ее коротко остриженные волосы.
— Отец Кадрах! — крикнула она. — Идите сюда! Видели ли вы когда-нибудь что-то более прекрасное? — Она указала на расширяющуюся полосу зеленых вод океана, отделявшую их от туманной серой линии берега. Над пенистым кильватером корабля с криками носились чайки.
Монах слабо махнул рукой с того места, где присел у груды связанных бочек.
— Ты наслаждайся… Малахиас. Я никогда не был особенно хорошим мореплавателем. Видит Бог, я не думаю, что это путешествие может что-нибудь изменить, — он вытер со лба соленые брызги — или капли пота. Кадрах не выпил ни капли вина с тех пор, как ступил на палубу корабля.
Мириамель подняла голову и увидела двух эрнистирийских матросов, с интересом наблюдающих за ней с верхней палубы. Она тряхнула головой, встала и подошла, чтобы сесть рядом с монахом.
— Почему вы поехали со мной? — спросила она через некоторое время. — До сих пор я не могу этого понять.
Монах не поднял глаз:
— Поехал, потому что леди заплатила мне.
Мириамель натянула капюшон.
— Ничто не может так, как океан, напомнить о том, что действительно важно, — сказала она тихо и улыбнулась.
Ответная улыбка Кадраха получилась невыразительной и слабой.
— Ах, видит милостивый Бог, это правда, — простонал он. — Мне он напомнил, что жизнь прекрасна, море полно предательства, а я дурак.
Мириамель таинственно кивнула, глядя на раздувшиеся паруса.
— Эти прекрасные вещи действительно стоит вспомнить, — сказала она.
  
Глава 13. ПОД ДЕРЕВОМ УДУНА
 
— Нам некуда спешить, Элиас, — рычал Гутвульф. — Никакой спешки. Наглимунд — крепкий орешек… дьявольски крепкий. Вы знали, что так будет. — Он и сам слышал, как невнятна была его речь: ему пришлось выпить перед тем, как встретиться со своим старым другом. Граф Утаньята не чувствовал себя больше свободно с королем, тем более что принес ему плохие новости.
 
— У тебя было две недели. Я дал тебе все — войска, осадные машины — все! — Король, нахмурившись, ущипнул себя за подбородок. Лицо его было болезненно искаженным, казалось, что он избегает встретиться глазами с Гутвульфом. — Я не могу больше ждать! Завтра — канун летнего солнцестояния.
— А какое это имеет значение? — чувствуя себя продрогшим и больным, Гутвульф отвернулся и выплюнул потерявший вкус кусок цитрила — в шатре короля было холодно и сыро, как на дне колодца. — Никому еще не удавалось захватить одну из великих крепостей за две недели, разве только в рядах защитников были предатели и крепость была плохо подготовлена к осаде — а эти наглимундцы дерутся как загнанные в угол звери. Будьте терпеливы, ваше величество; терпение — это все, что нам нужно сейчас. Мы уморим их голодом за считанные месяцы.
— Месяцы! — раздался глухой смех Элиаса. — Он говорит о месяцах, Прейратс.
Красный священник оскалился в безразличной улыбке скелета.
Смех короля внезапно смолк. Элиас низко опустил голову, едва не касаясь подбородком рукояти серого меча, стоящего у него между колен. Что-то в этом мече было отвратительно Гутвульфу, хотя он и понимал, что глупо испытывать такие чувства к обыкновенной вещи. И все-таки в последние дни Элиас нигде не появлялся без меча, словно клинок был какой-нибудь избалованной комнатной собачонкой.
— Сегодня у тебя есть последний шанс, Утаньят, — голос Верховного короля был хриплым и тяжелым. — Или ворота будут открыты, или мне придется принять… другие меры.
Гутвульф встал, он слегка покачивался.
— Ты обезумел, Элиас, ты обезумел! Как мы можем… саперы прорыли только половину… — Голова у него кружилась. Он замолчал, пытаясь сообразить, не слишком ли далеко он зашел. — Какое нам дело до кануна летнего солнцестояния? — Он снова умоляюще опустился на одно колено. — Скажи мне, Элиас.
Граф боялся вспышки гнева своего рассерженного короля, но была у него и слабая надежда на возвращение старой дружбы. Он не дождался ни того, ни другого.
— Ты не сможешь понять, Утаньят. — Пристальный взгляд покрасневших глаз короля упирался в стенку шатра или в пустоту. — У меня есть… другие обязательства. Завтра все переменится.
Саймон думал, что хорошо знает, что такое зима. После перехода через безлюдные просторы Белой пустыни, бесконечной вереницы однообразных дней, полных ветра, снега и рези в глазах, он был уверен, что зима уже не сможет приготовить ему никаких сюрпризов. После нескольких дней на Урмсхейме он мог только восторгаться своей прежней наивностью.
Они шли по узким ледяным тропинкам, связанные цепочкой, и осторожно пробовали лед посохом и пяткой, прежде чем сделать следующий шаг. Временами налетал ветер, швырявший их, словно сухие листья, и тогда они прижимались к ледяному боку Урмсхейма и цеплялись за него, пока ветер не успокаивался. Сами тропинки тоже таили предательство; Саймон, считавший себя мастером по восхождениям на башни Хейхолта, постоянно соскальзывал там, где не более локтя было между стеной и пропастью, а на пути к далекой земле он мог встретить только облако снежной пыли. И забраться на Башню Зеленого ангела, которая раньше казалась вершиной мира, теперь было таким же уютным детским занятием, как, например, встать на табуретку в кухне.
С горной дороги были видны вершины других пиков и облака, клубящиеся вокруг них. Северо-восток Светлого Арда простирался так далеко, что Саймон отворачивался от этого вида. Не годилось смотреть с такой высоты — от этого колотилось сердце и перехватывало дыхание. Больше всего Саймону хотелось оказаться внизу, но теперь единственным путем туда было дальнейшее восхождение.
 
Часто он ловил себя на том, что горячо молится в надежде, что со столь высокой точки слова его недолго будут добираться к небесам.
Вполне хватило бы головокружительных высот и бесконечных ударов по самолюбию, но Саймон к тому же еще веревкой у пояса был связан со всем остальным отрядом, за исключением ситхи. Поэтому приходилось опасаться не только собственных ошибок: неверный шаг любого из них грозил стащить их с тропы, как перегруженную рыболовную леску, и ввергнуть в беспредельные глубины безмолвия. Они двигались вперед невыносимо медленно, но никто не протестовал, и Саймон меньше всех.