Память, Скорбь и Тёрн
Люди Фенгбальда, смущенные свирепостью нападающих, медленно поворачивались, и в этот момент наглимундцы прорвались. Наббанайские легионы в панике и беспорядке бежали к Инникскрику. Гутвульф не стал преследовать их, а послал свой отряд на подмогу Фенгоальду.
Деорнот гладил шею коня. Он слышал тяжелое дыхание лошади, когда они галопом неслись назад, через луга и вспаханные поля. Звуки погони постепенно затихали, а впереди вырастали стены Наглимунда.
Ворота были подняты и ждали их, словно черная разверстая пасть. Голова Деорнота пульсировала, как барабан, по которому выбивают дробь. Ему внезапно очень захотелось быть проглоченным — чтобы скатиться в глубокое темное забвение и никогда больше не выходить на свет.
Глава 11. ЗЕЛЕНЫЙ ШАТЕР
— Нет, принц Джошуа. Мы не можем допустить, чтобы вы сделали такую глупость. — Изорн тяжело сел, оберегая раненую ногу.
— Не можете? — Принц оторвал глаза от пола и посмотрел на риммера. — А разве вы мои тюремщики? Разве я неразумный ребенок или полный идиот? Почему вы указываете мне, что я должен делать?
— Мой принц, — сказал Деорнот, успокаивающе положив руку на колено раздраженного Изорна. — Вы, конечно, господин здесь. Разве мы не следуем за вами, куца бы вы ни позвали нас? Разве мы не клялись вам в преданности? — По всей комнате угрюмо закивали головы. — Но вы просите у нас слишком многого. Поймите это. После страшного предательства, которое мы только что видели, неужели вы считаете, что королю вообще можно доверять?
— Я знаю его, как никто из вас. — Джошуа, словно сжигаемый каким-то внутренним огнем, вскочил с кресла и подошел к столу. — Он желает моей смерти, конечно, но не такой. Не такой бесчестной. Если он поклянется, что это будет совершенно безопасно, и если мы не совершим явной глупости, я вернусь назад целым и невредимым. Он все еще играет роль Верховного короля, а Верховные короли не убивают своих братьев, когда они приходят к ним безоружные и под флагом перемирия.
— Тогда почему он бросил вас в подземелье, о котором вы нам рассказывали? — нахмурившись, спросил Этельферт из Тинсетта. — Вам кажется, что это доказательство его благородства?
— Нет, — отвечал Джошуа. — Но я не думаю, что это было делом рук Элиаса. Мне кажется, что этим управлял Прейратс, по крайней мере до того, как дело было сделано. Элиас превратился в чудовище — и да поможет мне Бог, потому что некогда он был моим братом больше, чем по крови, — но у него все еще сохранилось какое-то понятие о чести.
Деорнот зашипел:
— Такое, какое он показал Леобардису?
— Честь волка, который убивает слабых и бежит от сильных! — фыркнул Изорн.
— Я не думаю. — Спокойное лицо Джошуа напряглось. — Отцеубийство Бенигариса было продиктовано завистью. Я подозреваю, что Элиас…
— Простите, принц Джошуа, — вмешался Ярнауга и, подняв брови, обвел глазами слушателей. — Не кажется ли вам, что вы ищете оправдания вашему брату? Озабоченность ваших подданных весьма похвальна. То, что Элиас попросил о переговорах, вовсе не означает, что вы должны немедленно спешить к нему. Не будет бесчестьем, если вы откажетесь.
— Спаси меня Узирис, старик, меня ни капли не беспокоит, кто и что подумает о моей чести! — отрезал Джошуа. — Я знаю моего брата и понимаю его так, как никто из вас понять не может, — и не говорите мне, что он переменился, Ярнауга. — Принц сверкнул бешеным взглядом, предупреждая неизбежные слова старика. — Как бы то ни было, я пойду, и больше тут нечего обсуждать. Теперь оставьте меня. Еще много дел, о которых я должен подумать.
— Он сошел с ума, Деорнот? — спросил Изорн. Широкое лицо северянина потемнело от мрачного предчувствия. — Как он может по собственной воле идти прямо в кровавые руки короля?
— Упрямство, Изорн! Но кто я такой, чтобы так говорить о нем? Может быть, он действительно знает, что делает. — Деорнот покачал головой. — Эта проклятая штука все еще здесь?
— Шатер? Да. На расстоянии полета стрелы от стен — и столько же до лагеря Элиаса.
Деорнот шел медленно, подделываясь под шаг молодого риммера, которому сильно мешала его раненая нога.
— Спаси нас Бог, Изорн, никогда раньше я не видел его таким, а уж я служу ему с тех пор, как у меня хватило силы держать в руках меч. Кажется, он решил доказать, что Гвитин был неправ, когда назвал его нерешительным. Что ж, если мы не можем его остановить, надо сделать все возможное, чтобы его защитить. Герольд короля сказал: не больше двух телохранителей?
— И столько же у короля.
Деорнот задумчиво кивнул.
— Если эта моя рука, — он показал на перевязь из белой ткани, — сможет двигаться послезавтра, никакая сила на небе и на земле не удержит меня от того, чтобы быть одним из этих двух.
— А я буду другим, — сказал Изорн.
— Мне кажется, тебе лучше оставаться за стенами с двумя десятками всадников. Давай поговорим с лордом-констеблем Идгремом. Если будет засада, если заметят, что хоть воробей вылетит из лагеря к этому шатру, — вы будете там за несколько мгновений.
Изорн кивнул.
— Хорошо. Может быть, нам стоит еще поговорить с мудрецом Ярнауга? Пусть он даст Джошуа какие-нибудь чары.
— В чем он действительно нуждается, и мне больно говорить об этом, — так это в заклятье, которое защитило бы его от собственной неосторожности. — Деорнот перешагнул через большую лужу. — Как бы то ни было, никакие чары не защитят от удара кинжалом в спину.
Губы Ллута постоянно безмолвно двигались, как будто он непрерывно что-то объяснял. Его непрестанное бормотание стало безмолвным накануне, и Мегвин проклинала себя за то, что не записала его последних слов, но тогда она надеялась, что он снова обретет голос, как это бывало уже много раз с тех пор, как его ранили. Теперь она понимала, что этого уже не будет.
Глаза короля были закрыты, но на восковом лице постоянно сменялись выражения страха и скорби. Касаясь его горящего лба, глядя на то, как напрягаются губы, силясь что-то сказать, она все время чувствовала, что должна заплакать, что когда непролившиеся слезы переполнят ее, они хлынут наружу прямо через кожу. Но Мегвин не плакала с той самой ночи, когда ее отец повел войско на Иннискрик — даже тогда, когда его принесли к ней на носилках, обезумевшего от нестерпимой боли, замотанного ярдами потемневшей от крови ткани. Если она не плакала тогда, то теперь уж никогда не заплачет. Слезы нужны детям и идиотам.
Чья-то рука коснулась ее плеча.
— Мегвин, принцесса. — Это был Эолер. Его умное лицо было сложено в горестную маску так же тщательно, как складывают на зиму летнюю одежду. — Мне нужно поговорить с вами, но не здесь.
— Уйдите, граф, — сказала она, оглядываясь на грубую постель из палок и соломы. — Мой отец умирает.
— Я разделяю ваше горе, леди. — Его прикосновение стало тяжелее, как ласка животного, слепо тыкающегося носом в темноте. — Разделяю, поверьте. Но живые должны жить, поймите, а ваши люди нуждаются в вашей помощи. — Как бы почувствовав, что его слова слишком холодны и горды, он быстро и нежно сжал ее руку и сразу отпустил. — Пожалуйста. Ллут уб-Лутин не хотел бы, чтобы это было как-нибудь иначе.
Мегвин подавила горестные возражения. Он был прав, как всегда. Она встала. Колени, так долго упиравшиеся в каменный пол пещеры, теперь ныли. Принцесса молча последовала за ним мимо мачехи Инавен, которая сидела в ногах постели короля, глядя на коптящий факел на стене.
Только посмотреть на нас, удивленно подумала Мегвин. Эрнистири понадобились тысячи лет, чтобы выползти из пещер на солнце, — она склонила голову, чтобы пройти под низкими сводами очередного перехода, щуря глаза от едкого дыма факелов. Но один только месяц сумел загнать нас обратно. Мы превращаемся в животных. Боги отвернулись от нас.
Она снова подняла голову, вслед за Эолером выходя на солнечный свет. Шум дневного лагеря оглушил ее: дети, играющие на глинистой земле под бдительным присмотром, придворные дамы — многие в лохмотьях, оставшихся от их парадной одежды, — приготовляющие белок и зайцев для котла с похлебкой и мелющие зерно на плоских камнях. Деревья, тесно окружившие каменный пятачок на склоне горы, нехотя кланялись ветру.