Память, Скорбь и Тёрн
Да, конечно, она не такая, решил он через минуту. Собственно, я даже ни разу не видел, чтобы она улыбалась. Конечно, было очень страшно, никто не спорит, но я же, например, не хожу все время хмурым и унылым.
— Эта мысль имеет возможность быть хорошей, — сказал Бинабик, отвечая на вопрос девушки. — Имею ощущение, что находящийся в слышимости шум — это собрание камней посередине речки. Если так правильно, то мы не имеем другого выбора, только переносить лодку на руках. Может быть, Саймон пойдет и узнает, имеем ли мы такую необходимость.
— Сколько тебе лет? — спросил Саймон Марию.
Бинабик удивленно повернулся к ним. Мария скривила губы и долго молчала.
— Мне… — начала она. — Мне будет шестнадцать в октандере.
— Значит, пятнадцать, — удовлетворенно сказал Саймон.
— А тебе сколько? — удачно парировала девочка.
— Пятнадцать! — ощетинился Саймон. Бинабик закашлялся.
— Хорошо и прекрасно, когда солодочники имеют очень лучшее знакомство, но… может быть очень немного позже? Саймон, не смог бы ты предпринять поход, чтобы проверять, есть ли впереди в воде много камней?
Саймон уже собирался покорно отправиться куда велено, но вдруг возмутился.
Он что, мальчик на побегушках? Младенец, бегающий по поручениям взрослых? Кто, наконец, решил подойти к дереву и спасти эту глупую девчонку?
— Нам же все равно надо идти к этому… как он там называется, так чего беспокоиться? Пошли, да и все!
Тролль внимательно посмотрел на мальчика и наконец кивнул.
— Хорошо. Я думаю, это доступно Кантаке, она все равно давно имеет желание размять ноги. — Он повернулся к Марии. — Волки не моряки, вы догадываетесь.
Она некоторое время смотрела на Бинабика, как будто он был еще более странным, чем Саймон, а потом вдруг звонко рассмеялась.
— Я догадываюсь! — сказала она.
Лодка действительно была легкой, как перышко, но все-таки нести ее через гущу сухих веток и ползучих растений было нелегко. Чтобы и Бинабик и девочка могли помогать Саймону нести этот груз, им приходилось держать лодку на такой высоте, что острый нос суденышка упирался юноше прямо в грудь. Он не мог видеть, куда ступает, и поэтому время от времени запутывался в траве. Лил дождь, пробиваясь сквозь толщу веток и листьев, руки Саймона были заняты, и он даже не мог смахнуть капли, застилавшие глаза. Юноша пребывал отнюдь не в самом лучшем из возможных расположений духа.
— Нам еще далеко, Бинабик? — спросил он. — Эта проклятая Узирисом лодка разобьет мне грудь в куски!
— Питаю надежду, что недалеко, — отвечал из-под лодки тролль. Голос его был удивительно гулким. — Джулой говаривала, что ручей и Эльфевент долгое время пролегают рядом, и между ними всего-навсего четверть лиги. Скоро мы оказываемся на месте.
— Пусть лучше это случится поскорее, — мрачно изрек Саймон. Мария хмыкнула, и он был уверен, что таким образом она выразила свое недовольство — недовольство им. Он свирепо нахмурился и откинул прилипшие ко лбу сосульки рыжих волос.
Наконец они услышали новый звук, примешавшийся к мерному ропоту дождя, легкий, дышащий шелест, напомнивший Саймону гул полной людей комнаты. Кантака бросилась вперед, радостно продираясь сквозь кусты.
— Ха, — проворчал Бинабик, выпуская свой конец лодки, — видите? Мы отыскиваем его. Т'си Сахьясей.
— Я думала, она называется Эльфевент, — сказала Мария, потирая уставшее плечо. — Или тролли всегда говорят так, когда находят речку?
Бинабик улыбнулся.
— Нет, это такое наименование ситхи. В некотором образе это была река ситхи, когда они проживали в Да'ай Чикиза. Вам очень лучше знать, что Эльфевент означивает Река ситхи на древнем языке Эркинлавда.
— Значит… Что, вы сказали, это значит? — спросила Мария.
— Т'си Сахьясей? — Бинабик подумал. — Трудно сказать с точностью. Что-то напоминает «Кровь ее холодна».
— Ее? — спросил Саймон, сдирая острой палочкой грязь с сапог. — Что значит «ее» на этот раз?
— Лес, — ответил Бинабик. — Теперь отправляемся. Ты можешь смывать грязь при помощи воды.
Они потащили лодку к берегу, с трудом продираясь сквозь густые заросли камыша и рогоза. Наконец перед ними открылась река — широкое полноводное русло, гораздо шире, чем впадающий в озеро ручей. Судя по всему, течение здесь было тоже куда сильнее. Им пришлось опустить лодку в заливчик, вырезанный волнами в глинистом берегу. Саймон, как самый высокий, зашел по колено в воду, чтобы принять лодку. Сапоги его при этом вымылись сами собой. Он придерживал раскачивающуюся лодку, пока Бинабик с Марией погрузили в нее охваченную сомнениями Кантаку — без малейшей помощи со стороны волчицы — и уселись сами.
Саймон забрался последним, заняв свое место на корме.
— Твоя позиция, Саймон, — мрачно сказал тролль, — требовательная к огромной ответственности. Мы будем иметь неоднократную необходимость грести, когда течение имеет такую силу, но ты имеешь должность направлять и предостерегать о присутствии камня, чтобы мы оказали тебе помощь в отталкивании от них.
— Это я могу, — быстро кивнул Саймон. Бинабик улыбнулся и отпустил ветку, за которую держался; лодка отплыла от берега и вышла на широкие просторы Реки ситхи.
Сначала, как обнаружил Саймон, его задача оказалась совсем не такой легкой, какой она представлялась на первый взгляд. Некоторые камни, которые непременно нужно было обойти, даже не выступали над стеклянной поверхностью реки, другие лежали, едва прикрытые водой; их можно было различить по маленьким сверкающим бурунчикам у краев. Первый камень, которого Саймон не увидел, с леденящим душу скрежетом прошелся по упругому днищу, страшно перепугав путников, но суденышко увернулось от опасности так же ловко, как овца, удирающая от ножниц стригаля. Вскоре Саймону уже нравилось, как захватывает дух в местах, где суденышко едва касалось поверхности воды, невесомое, как листок, прилипший к вздыбленной спине реки.
Когда они наконец добрались до гладкой воды и шум порогов стал затихать позади, сердце в груди Саймона победно пело. Сильные руки реки играли его бесполезным веслом. Он вспомнил, как карабкался по зубчатым стенам Хейхолта — задыхающийся от сознания собственной силы, от запаха свежевспаханных полей, простирающихся далеко внизу. Он вспомнил еще, как сидел на колокольне Башни Зеленого ангела и глядел на толпу домиков Эрчестера и окружавший их огромный мир, а ветер дул ему в лицо. Теперь, сидя на корме маленькой лодочки, он снова принадлежал миру и возносился над ним, летя, как весенний ветер, рвущий вершины деревьев. Саймон высоко поднял весло — теперь это был меч.
— Узирис был матросом… — запел он. Давно забытые слова внезапно вернулись. Это была песенка, которую кто-то спел ему, когда он был еще очень молод.
Узирис был матросом,На лодке вышел в море,Господне слово взял онИ отправился в Наббан-о!Бинабик и Мария обернулись. Саймон широко улыбнулся.
Тьягарис был солдатом,На лодке вышел в море,Взял слово ПравосудьяИ отправился в Наббан-о!Король Джон был правитель,На лодке вышел в море,Эйдона взял он словоИ отправился в Наббан-о!Он замолчал.
— Почему ты останавливался? — спросил Бинабик. Мария все еще задумчиво смотрела на юношу.
— Это все, что я знаю, — сказал Саймон, снова опуская весло в покрытую рябью воду. — Я даже не помню, откуда… Надо думать, одна из горничных пела ее в дни моей юности.
Бинабик улыбнулся.
— Это подходящая песня для путешествия по реке. Питаю только страх, что некоторые детали не обладают большой исторической правдой. Обладаешь ли ты уверенностью, что не сможешь продлить свои воспоминания?