Блаженная (СИ)

— Вот погоди, Борис Палыч начнет восстанавливать репертуар, все это будет работать на полную катушку. А ты приходила-то чего? Ширму прикручивать? — всхохотнул Федя.
— Приходила… Ой, да. Мне ватман нужен! — вспомнила я.
— За ватманом — это к Саньке. А тебе зачем?
— Объявление написать. Вечеринку я устраиваю. — объясняла я, а мысли мои все еще бродили возле дверки с железным кольцом.
— Хорошее дело. Пошли, к Саньке провожу.
Студия декоратора притаилась с противоположной стороны сцены. Я подумала, что смогла бы отыскать его и без Фединой помощи по запаху скипидара. Огромное помещение, заваленное фанерой, рулонами холста, заставленное стеллажами с красками, инструментами пропахло скипидаром от пола до потолка.
Посреди всего этого добра обнаружился Александр — клетчато-бородатый Федин двойник. Правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что они ничуть не похожи, в заблуждение вводили их одинаковый рост и бороды. Хотя и бороды, были разные, если присмотреться — у Феди лопатой и с проседью, а у Саши — ухоженная, блестящая, аккуратненько подстриженная. Вообще, в нем с первого взгляда угадывался завсегдатай барбер-шопа. Правда, его модная стрижка порядком отросла — то ли времени ему не хватало, то ли с барбер-шопами в Воронине проблема. Впрочем, он и обросший был очень даже симпатичный.
Кусок ватмана он мне выдал, сообщив, что от сердца отрывает и предупредил, что после вечеринки заберет. Для эскизов сгодится.
Я шла домой с рулоном подмышкой и размышляла о том, что раз тигры в логове оказались плюшевыми, то возможно и остальные страхи окажутся игрушечными.
Объявление было накарябано и повешено на афишной тумбе возле актерского флигеля. Тумба пестрела записочками, объявлениями и предупреждениями, место здесь, видимо, бойкое и я решила, что мое объявление не останется незамеченным.
Дело оставалось за малым — устроить вечеринку. Для этого нужно было как минимум раздобыть продукты. Ехать в Воронин на каракатице мне не улыбалось. Спасибо, что до усадьбы она меня довезла. Подвергать ее новым испытаниям, не показав автослесарю, было боязно. Нет никакой уверенности, что моя и без того пострадавшая подруга выдержит местные колдобины. А между тем ремонт ей необходим, не гоовря уже о том, что где-то под сиденьем лежит и тоскует в одиночестве мой телефон. Выудить его мне не удалось, и даже точное местонахождение его определить не представлялось возможным — он давно погрузился в глубокий анабиоз. Получается, я без машины и без связи. Значит надо хватать кого-то в подручные, вызывать такси, ехать в Воронин, договариваться с каким-нибудь техцентром, и тащиться за продуктами.
Я решила провернуть это все завтра с утра пораньше. Репетиции назначены после обеда, с утра на сцене монтировщики.
Значит сегодня отдыхать. К тому же я вспомнила, что со вчерашнего вечера ничего не ела, да и те пять конфет и три печенья едой назвать сложно. А утренний глоток вчерашнего холодного кофе тоже вряд ли может сойти за завтрак. Я вспомнила о яйцах, молоке и масле, которые со вчерашнего дня терпеливо ждут меня в холодильнике и направилась к себе в комнату с твердым намереньем соорудить себе омлет, пока не удалось разжиться чем-нибудь посущественней.
Возле актерского флигеля маячил Давид, живой и с виду вполне здоровый. Я театрально сложила руки в покаянном жесте и пошла к нему навстречу.
Давид издалека заулыбался мне и помахал рукой — этот парнишка, похоже, и впрямь не умел злиться.
— Чем я могу искупить свою вину? Хочешь — обрушь ширму на мою глупую голову. — провозгласила я, делая трагическое лицо.
— Полно, маркиза! Уроните ширму снова, и я буду счастлив поймать ее для вас!
— Давид, кроме шуток. Я очень виновата. У меня прямо гора с плеч свалилась, когда Лика сказала, что ты ничего не сломал.
— Все, забудь. Ты, кстати, Лику не видела? — спросил он как бы между прочим, краснея при этом до ушей.
— Видела, пару часов назад. Она дома была.
— Мы с ней договорились погонять нашу сцену, я пришел — ее нет.
“Плохи твои дела, парень. Если она пообещала тебе что-то и забыла об этом, то шансы твои не очень.” — подумала я, а вслух сказала:
 
— Странно. Куда бы ей деваться… — я глянула на часы, — Ого, почти восемь. Мне она вообще-то тоже нужна.
— Кто это вам обоим понадобился?
Из-за кустов боярышника на дорожку вышел Вадим. Он мельком осведомился у Давида о самочувствии и устремил на меня внимательный взгляд. Даже слишком внимательный. И холодноватый. Впрочем, может быть, он казался таким из-за слишком холодного оттенка глаз. И даже когда лицо доктора выражало интерес и дружелюбие, его прозрачные, как оконное стекло глаза меня смущали и немного отталкивали. Впрочем, разве он в этом виноват?
— Лика. Вы ее не видели?
— И… что вы собираетесь с ней делать?
— Я поняла. Это шутка. Смешно. Мне она нужна, чтобы… хотя, может и кто-то из вас сгодится.
Мужчины заинтригованно взглянули на меня.
— Мне завтра нужно ехать в Воронин закупаться для вечеринки. А я не знаю куда. Лика обещала подсказать.
— Если завтра, то я смогу вас подбросить. В Воронине неплохой рынок и торговый центр. А если подождете меня полчасика, то и помочь смогу.
— Где подождать?
— Мне нужно ненадолго заехать в больницу.
Идея показалась мне не очень, но я не стала отметать ее сразу. Меня постоянно упрекали в том, что я сначала откажу, а потом подумаю. В этот раз я решила сделать наоборот.
— Ну… там видно будет. Мне главное туда добраться.
Мы условились о месте и времени завтрашней встречи и распрощались, оставив Давида дожидаться Лику. Мне было немного жаль мальчика и я предложила ему подняться ко мне перекусить и дождаться Лику у меня, но он сказал, что подождет ее на свежем воздухе, и по нему было видно, что Ликино отсутствие его тревожит, хотя видно было, что от омлета он отказался с трудом. Вот это верный рыцарь!
Честно говоря, я тоже немножко волновалась, и взбивая яйца, то и дело поглядывала в окно. Лика не появлялась. В какой-то момент Давид тоже пропал с лавочки и я решила, что она все-таки пришла, а я, увлекшись готовкой, не услышала шагов в коридоре.
Я вылила яйца с молоком на сковороду, накрыла ее крышкой, убавила огонь и встала перед окном.
Разумеется, мне с моим везением досталось окно на запад. Теперь каждый вечер я буду наблюдать, как небо окрашивается в оттенки нежно-розового, лиловеет, потом наливается тяжелым багрянцем, словно кисточку с краской раз за разом окунают в стакан с водой.
И вместе с красками неба сгущается беспричинная тревога.
— Ненавижу закаты. — сказала я вслух.
Окно моей комнаты в Питерской квартире выходило на запад. Когда я жила там вместе с родителями, закатов словно не существовало для меня. Просто садилось солнце и наступал вечер.
Но после того, как мы с бабушкой остались в этой квартире вдвоем, вечера превратились для меня в пытку. И чем ниже опускалось солнце, чем пунцовее становилось небо, тем сильнее душила тоска.
Темный канал, разноцветные кораблики, старик с саксофоном на углу Невского, затейливая головоломка крыш — все, что я раньше любила теперь вызывало у меня желание плакать.
Бабушка заметила это и предложила мне занять другую комнату, с окном на восток. Бывший папин кабинет. Тот самый, где я устроила потом свой цыганский шатер, по меткому выражению Каргопольского.
И вот мне снова придется наблюдать, как солнце валится за крыши домов и за кирпичную стену “Вороньего приюта”.
Внезапно меня осенило, что кусок остроконечной крыши и высокая печная труба, что виднеется за оградой, принадлежит дому моего детства. Бабушкиному дому. Когда я жила в нем, то из окна моей комнаты на втором этаже можно было видеть усадьбу — кусок крыши центрального здания выглядывал из- за полуразвалившейся ограды.
В детстве меня было две жизни. Одна из них зимняя — школа, день рожденья, чугунные львы со снежными колпаками на гривах, вишневый пирог в духовке, молоко с медом, шерстяные носки…