Цена весны (ЛП)
— Всех? — спросил андат.
— Всех, везде, — сказала Эя. — Это только мысль, верно? Все должно быть так, как должно быть.
— Что ты делаешь? — с искренним любопытством спросила Ана.
— Лечу всех, — сказала Эя. — Если есть в Бакте ребенок, который сегодня утром разбил себе голову о камень, я хочу, чтобы он исцелился. Мужчина в Эймоне, который сломал бедро еще будучи мальчиком; его плохо вылечили, но я хочу, чтобы он с сегодняшнего утра ходил без боли. Все. Везде. Сейчас.
— Эя Мати, — сказал андат низким удивленным голосом, — маленькая девушка, которая спасла мир. Ты так это видишь? Или ты так извиняешься за убийство столь многих людей?
Эя ничего не сказала, и андат опять замолчал. В его глазах сверкнул гнев. Маати вытянул руку и коснулся ею руки Эи. Она рассеянно погладила его в ответ, словно он был не больше, чем действовавшей из добрых побуждений собакой. Андат что-то тихо прошипел и отвернулся. Маати в первый раз заметил, что у него заостренные зубы. Эя расслабилась. Маати сел, его дыхание почти вернулось. Андат взглянул на него. Белки его глаз стали черными, как у акулы; Маати никогда не видел, как андат меняет внешность, и это наполнило его внезапным страхом. Эя неодобрительно хмыкнула, и андат принял позу извинения.
Маати попытался себе представить, на что это похоже — мысль, такая изменяемая, такая гибкая, такая наполненная насилием и гневом. «Как могли мы когда-то думать, что можем сделать что-то хорошее при помощи таких орудий?» Пока она держит андата, Эя осуждена на борьбу. И Маати тоже несет ответственность за это жертвоприношение.
Но у Эи, похоже, были другие намерения.
— Ты сделал все, что был должен, — сказала она. — Можешь идти.
Андат исчез, его одежда упала на пол сине-золотой грудой. Запах перегретого камня пришел и ушел, выдох ада в ночной воздух. Все молча застыли. Первым пришел в себя Маати.
— Что ты наделала? — прошептал он.
— Я целитель, — пренебрежительно сказала Эя. — Если я буду держать эту мерзость всю оставшуюся жизнь, это помешает мне в работе, и кто тебе сказал, что ты можешь сидеть? На спину, или я прикажу стражникам положить тебя. Нет, не говори ничего. Не имеет значения, что ты думаешь, будто чувствуешь себя в тысячу раз лучше. Вниз. Сейчас.
Он лег на спину и уставился в потолок. Он чувствовал себя разрушенным и опустошенным. Глазурованные кирпичи затуманились в свете факелов, но, возможно, только потому, что глаза снова стали такими, как были. Холодный воздух, вливавшийся через окно, был слишком слабым, чтобы называться ветром, но заставил его почувствовать себя лучше, чем он ожидал; каменный пол под ним стал более удобным. Голоса вокруг звучали тихо, из уважения к его нездоровью или из почтения. Мир никогда не видел похожей ночи. И, вероятно, никогда не увидит.
Она освободила его. Боги, все, что они сделали, все, ради чего страдали, и она просто освободила создание.
Когда Данат вернулся, Эя заставила его принять пригоршню трав, даже более горьких чем те, которые были последними у него во рту, и приказала оставить их под языком, пока она не скажет другого. Идаан и один из стражников вытащили тело Ванджит наружу. Утром, подумал Маати, они сожгут его. Ванджит была сломанной, печальной и опасной женщиной, но она не заслужила, чтобы ее труп выкинули на помойку. Он вспомнил, как Идаан сказала что-то похожее про убитого оленя.
Он даже не заметил, как уснул, но Эя разбудила его, мягко тряхнув, и помогла сесть. Пока она измеряла ему пульс и давила кончики пальцев, он выплюнул черные листья. Рот онемел.
— Мы отнесем тебя обратно на носилках, — сказала она, и раньше, чем он успел возразить, зажала ему ладонью рот. Он принял позу молчаливого согласия. Эя встала на ноги и пошла к большим бронзовым дверям.
Шаги сзади были знакомы, как старая песня.
— Ота-кво, — сказал Маати.
Император сел на возвышение, зажав руки между колен. Он выглядел бледным и истощенным.
— Ничто не происходит так, как я планировал, — раздражительно проворчал он. — Никогда.
— Ты устал, — сказал Маати.
— Так и есть. Боги, как я устал.
Капитан стражников распахнул настежь двери. Вошли четверо, державшие сооружение из веток и натянутых между ними веревок. Рядом со стражниками шла Эя. Один из людей сзади крикнул, и вся команда стала перед капитаном и так и стояла, пока тот, ругаясь, переделывал узлы.
Маати смотрел на них так, словно они были танцорами или гимнастами, выступающими перед банкетом.
— Я прошу прощения, — сказал Маати. — Это не то, что я собирался сделать.
— Да ну? Я думаю, что ты надеялся исправить ущерб, который мы сделали, пленив Бесплодную. Исправить, не обращая внимания на цену.
Маати начал было возражать, но потом оборвал себя. За большим окном пролетела падающая звезда. Пятно света исчезло так же быстро, как появилось.
— Я не знал, насколько высокой она окажется.
— А это важно? Если бы ты заранее знал ее, ты бы отказался от проекта? — спросил Ота. Он не обвинял и не злился, но говорил как человек, который не знает ответа на вопрос. Маати обнаружил, что и он не знает.
— Если я попрошу у тебя прощения…
Ота какое-то время молчал, низко опустив голову, потом сказал:
— Маати-кя, мы были друг для друга сотнями людей, и сегодня ночью я чувствую себя слишком старым и слишком усталым. Все в этом мире изменилось по меньшей мере дважды, с тех пор, как я проснулся утром. Что касается прощения… я не знаю, что означает это слово.
— Я знаю.
— Неужели? Ну, тогда ты обогнал меня.
Носилки пошли вперед. Эя помогла ему сесть на самодельное сидение, веревки и прутья заскрипели под его весом, но выдержали. В руках стражников он качался, как ветка под ветром. Император, которого они бросили, следовал за ними в темноте.
Глава 31
Официальная церемония соединения Аны Дасин и Даната Мати прошла в Ночь свечей в главном храме Утани. Собравшаяся гальтская знать и утхайем — от высших семейств до самого низшего огнедержца — наполнили все подушки на полу и каждый уровень на балконах. Воздух, горячий, как в амбаре, пах духами, благовониями и телами. Ота сидел на своем кресле, глядя на обширное человеческое море. Многие из гальтов надели траурные вуали, и, к его удивлению, многие утхайемцы последовали их примеру. Он опасался, что это не столько траур по павшим гальтам, сколько тайный протест против самой свадьбы. Впрочем, это было самое маленькое из его опасений. Были тысячи побольше.
Гальтская церемония, включавшая песню, похожую на погребальную, и тщательно отмеренную дозу вина, пролитую на рис — символы, смысл которых ускользнул от него — наконец закончилась. Уже начались традиционные хайемские свадебные церемонии. Сидеть было неудобно и Ота подвигался, пытаясь не привлекать внимание, несмотря на то, что каждая пара глаз в Утани глядела на возвышение.
Фаррер Дасин надел черное платье с охряными вставками, подходившее ему больше, чем ожидал Ота. Иссандра сидела рядом с ним, одетая в традиционный гальтский халат с желтыми кружевами на праздничном красном. Данат стоял на коленях перед ними обоими.
— Фаррер Дасин из дома Дасин, я стою перед вами здесь как юноша перед старейшиной, — сказал Данат. — Я стою перед вами и прошу вашего разрешения. Я прошу Ану, наследницу вашей крови, стать моей женой. Если вы недовольны, пожалуйста, скажите это и примите мои извинения.
Шептальники передали его слова через весь зал, словно ветер пробежал по пшенице. Ана Дасин стояла на коленях на подушке справа от родителей, Данат — слева от Оты. Халат девушки был предметом долгих и страстных споров, потому что ее живот безошибочно округлился. Благодаря нескольким небольшим изменениям, портным удалось бы почти спрятать его. Вместо этого она выбрала плотно обтягивавшее гальтское платье, с пояса которого свисали ленточки; оно ясно показывало любому — даже самому далекому — зрителю в храме, что лето придет после ребенка. Госпожи этикета обоих дворов работали большую часть недели, натаскивая их, как собак. Ота подумал, что с этой гирляндой из ленточек она выглядит замечательно. Ее отец, вероятно, подумал так же и вместо традиционного ответа: «Я не недоволен», Фаррер посмотрел Данату прямо в глаза и повернулся к Ане.