Цена весны (ЛП)

— Она не знает никого из вас, — продолжал Маати, — а то малое, что знает, не может использовать. Для нее вы все люди, повернувшиеся против своего народа. А я — учитель, который дал ей силу маленького бога.
— А потом замышлял убить ее, — сказал Ота, уже зная, что битва проиграна. Маати прав: ни у кого из них здесь нет власти. Здесь правят поэт и ее андат, нравится это ему или нет. Она может диктовать любые условия, которые хочет, и Маати некоторым образом важен для нее, а Ота — нет.
Встреча, которая может как уничтожить мир, так и его спасти. Он отдал бы ее незнакомцу раньше, чем доверил бы Маати.
— А что ты собираешься сказать ей? — спросила Ана. В ее голосе прозвучал голод. Недели — уже несколько месяцев — она жила в темноте, и вот появилась возможность собрать себя заново.
— Первым делом извинюсь, — сказал Маати. — И объясню, что нами манипулировал андат, играя на наших страхах. Потом, если Ванджит разрешит, я приведу к ней Эю, чтобы та тоже извинилась перед ней.
Эя, стоявшая там, где Ота мог видеть ее лицо, подняла подбородок, словно что-то привлекло ее внимание. Что-то странное промелькнуло по ее лицу — тревога или недоверие, — а потом исчезло. Она стала статуей самой себя, маской. Она верила Маати не больше, чем он. И, судя по ее молчанию, у нее не было мысли получше о том, что надо сделать.
— Она убила тысячи невинных невинных людей, — сказал Ота. — Она ослепила женщин, которых называла своими подругами. Ты уверен, что извинение — совершенно подходящая мера?
— А что еще я могу сделать? — спросил Маати, складывая руки в позу вопроса и вызова. — Должен ли я идти к ней, размахивая обвинениями? Должен ли я сказать ей, что она не в безопасности и никогда не будет?
Ему ответил голос Идаан:
— Ты ничего не можешь сказать ей. Она сошла с ума, а ты говорить о ней так, словно она — нормальный здравомыслящий человек. Какие бы слова ты не сказал, она услышит то, что хочет. С тем же успехом можешь послать ей марионетку и дать ей говорить за обоих.
— Ты не знаешь ее, — сказал Маати, но его лицо вспыхнуло. — Ты никогда не встречалась с ней.
— Я была ею, — с ледяным спокойствием сказала Идаан, спускаясь по лестнице к переполненному причалу. — Дай ей то, что она хочет, если тебе так хочется. Это никогда не помогало ей раньше, не поможет и сейчас.
— И что ты предлагаешь? — спросил Ота.
— Она отвлечется, — сказала Идаан. — Пошли с ним лучника. Когда она отвернется, тот выстрелит ей то место, где спина переходит в голову.
— Нет, — крикнул Маати.
— Нет, — сказала Эя. — Даже если убить ее было бы правильным делом, подумай о риске. Если она хоть что-то заподозрит, то может взбеситься, а у нас нет никакой защиты от нее.
— Никого не требуется, чтобы она что-то заподозрила, — сказала Идаан. — Если она испугается теней, конец будет таким же кровавым.
— То есть мы бросаем Гальт, — сказала Ана невыразительным голосом. — Я послушала всех вас, и не услышала, чтобы хоть кто-нибудь упомянул всех тех людей, которые умерли из-за того, что с ними случилось то же, что и со мной.
Маати шагнул вперед и взял руку девушки. Ота, глядевший на нее, не думал, что ей нужна поддержка. В выражении ее лица не было ни боли, ни печали. Только решимость.
— Они не думают, что можно пробудить в ней милосердие, — сказал Маати. — Я сделаю все, что в моих силах, Ана-тя. Клянусь всем, чем вы захотите, я сделаю…
— Возьмите меня с собой, — сказала Ана. — Я не представляю для нее угрозы и могу говорить за гальтов. Я здесь одна, кто может это сделать.
Ее предложение было встречено молчанием, и только Идаан то ли засмеялась, то ли закашлялась.
— Она сказала мне прийти одному, — сказал Маати. — Если она увидит, что я веду к ней слепую гальтскую девушку…
— Ванджит имеет право увидеть свои ошибки, — сказал Ота. — Она их сделала. И должна посмотреть на них. Мы все должны посмотреть на то, что сделали, чтобы оказаться здесь.
Маати посмотрел на него так, словно видел в первый раз. На лице старого поэта отразилось глубокое замешательство. Ота принял позу, которая просила сделать одолжение, как равный равному. Как друг другу.
 
— Возьми Ану, — сказал Ота.
Челюсть Маати задвигалась, словно он пережевывал возможные ответы.
— Нет, — сказал он.
Ота принял позу, которая выражала вопрос и, одновременно, возможность для Маати отказаться от своего мнения. Маати покачал головой:
— Я всегда верил тебе, Ота-кво. С тех пор, как мы оба были мальчиками, я приходил тебе со всем, что меня беспокоило, или, если тебя не было, пытался себе представить, что бы ты сделал. Но на этот раз ты ошибаешься. Я это знаю.
— Маати…
— Поверь мне, — прошипел Маати. — Хотя бы раз в жизни, поверь мне. Ана-тя не должна идти.
Рот Оты открылся, но слова остались внутри. Маати стоял перед ним и дышал так быстро, словно был мальчиком, который только что пробежал забег или прыгнул в море с высокого утеса. Маати ослушался Оту. Предал его. За всю их долгую историю, он никогда не отказывал ему.
На мгновение Ота почувствовал себя так, словно они опять стали детьми. Он увидел в Маати маленького мальчика со сжатыми кулаками и выставленном вперед подбородком; мальчик стоял напротив более старшего, в его костях бурлил глубокий страх, смешанный с внезапной удивительной гордостью за свое неожиданное мужество. В груди Оты ему ответила печаль и даже стыд.
Он принял позу, которая признавала решение Маати. Поэт заколебался, кивнул и пошел к берегу реки. Идаан наклонилась поближе к Ане и прошептала ей все то, что девушка не могла увидеть.
Киян-кя…
Закат еще не настал, но скоро. Мне кажется, Маати обиделся. Все мы боимся, но ни у кого из нас нет мужество сказать об этом вслух. Беру свои слова обратно. Идаан ничего не боится. Сразу после того, как Маати отказался взять с собой Ану Дасин на эту трижды проклятую встречу, Идаан подошла ко мне и сказала, что совершенно уверенна только в одном: если Ванджит убьет всех нас, то через год умрет от голода. Охотничьи таланты Ванджит не впечатлили ее, и Идаан умеет находить утешение в странных местах.
Любовь моя, ничто не идет так, как я ожидал. Все казалось так просто. У нас есть мужчины, которые могут зачать детей, у них — женщины, которые могут родить. И, вместо этого, я посылаю самого ненадежного человека из всех, кого я знаю, привести в разум сумасшедшую женщину. Если бы я нашел способ не делать этого, не сомневался бы ни секунды. Я взывал к тому, кем мы были друг для друга, когда пытался убедить его привести Ану на встречу. На самом деле это ложь, больше, чем наполовину. Откровенно говоря, я не знаю, кто этот человек. Мальчик, которого я знал в Сарайкете, и мужчина, которого мы оба знали в Мати, стал рагу из ожесточения и слепого оптимизма. Он хочет вернуть прошлое и ради этого готов на любые жертвы. Я спрашиваю себя, видел ли он слабость, несправедливость и гной в сердце старого мира, или только забыл о них.
Если бы я мог все начать с начала, я бы поступил иначе. Я бы женился на тебе намного быстрее. Я бы никогда не поехал на север, и Идаан и Адра могли бы забрать себе Мати и все остальное, на свою голову. Но в этом случае мы бы остались в Удуне, ты и я, и я бы провел в твоем обществе еще меньше времени. В этой игре нельзя победить. Самое лучшее, что мы может сделать — доиграть ее до конца.
Тебе бы не понравилось то, во что превратился Удун. Мне это тоже не нравится. Насколько я помню, Синдзя говорил, что сумел сохранить твой постоялый двор во время разграбления города, но мне не хватает духа пойти и посмотреть. Река по-прежнему прекрасна. Птицы все еще поют свои песни. Они останутся здесь и тогда, когда все мы уйдем. Мне не хватает Синдзя.
Есть кое-что, что я пытаюсь рассказать тебе, любимая. Но мне потребовалось больше времени, чем я ожидал, чтобы набраться смелости. Мы все знаем это. Даже Маати, даже Ана, даже Эя. Но никто из нас может произнести это вслух, даже я. Ты единственная, кому я могу об этом рассказать, потому что ты уже умерла и можешь не бояться.