Ловушка

Он слышал ее удалявшиеся шаги. Звук казался гулким и таким же нереальным, как малиновка на газоне.
Вот как это бывает, подумал он, когда начинаешь сходить с ума. Эта неудержимая дрожь, эта путаница… Наконец ответил мужской голос.
— Алло!
— Я получил счет на товар, который не заказывал…
Последовала долгая пауза. Потом мужчина угрюмо сказал:
— Извините, мистер Гамильтон, но счет правильный. Я сам принимал заказ по телефону. Вы позвонили утром, что-то около девяти.
— Но я вам не звонил!
— Джон Гамильтон из Стоунвиля. Вот какое имя. Джон Гамильтон сказал, что ему нужен цемент — подремонтировать плотину на ручье для детской купальни. Я предупредил, что для этого лучше обычный цемент, но он настаивал, что нужен готовый к употреблению, и просил доставить сразу же. Грузовик как раз ехал к вам по соседству. По вторникам он всегда выходит в девять, так что я сразу же погрузил мешки. И вы, то есть он, велели не останавливаться около дома, потому что дома вас не будет, а выгрузить их за домом, где ручей поворачивает, у дороги.
Сеть как бы стала видимой и висела над Джоном — темная, спутанная, смертельно опасная, как паутина, от которой не спастись. У поворота ручья. Это за домом, ближе к Фишерам — он не был там, с тех пор как вернулся с Нью-Йорка. Туда не дошла поисковая группа — из-за того, что Стив разозлился на мужчин и отослал их по домам.
Он смутно сознавал: необходимо что-то сказать — на том конце провода таится опасность. Но не мог сказать ничего, что изменило бы положение.
— Это был не я, — выговорил он. — Если кто-то и звонил, назвавшись Джоном Гамильтоном, то был кто-то другой. Я ничего не заказывал.
Все, кроме поворота ручья, теперь не имело значения. Он взбежал наверх, надел рубашку и брюки и выскочил из дома.
Клены бросали на пыльную дорогу перистые сине-серые тени. Движущиеся, изменчивые, становящиеся то темнее, то светлее, они казались ему тенями сетей. Место, где ручей изгибался у самой дороги, было ближе чем за сто ярдов от дома. До него донеслось свежее, веселое журчание ручья. Наконец показался и сам ручей, делающий крутой поворот и снова уходящий в луга. Высокая трава, росшая у дороги, была повалена. Он заметил это раньше, чем подошел.
Добравшись до места, он увидел, что трава примята там, где сбросили цемент с грузовика. Сломанные и поваленные стебли увядали под горячим солнцем. Но мешков с цементом там не было.
Ничего там не было.
Прошло несколько секунд, прежде чем он заметил след. Один-единственный. След тачки. Он двинулся к нему. Тонкая белая линия тянулась параллельно с ним несколько футов, потом прекратилась. Он нагнулся и тут же понял: цемент. Цемент, высыпавшийся из разорвавшегося мешка.
Разорвавшегося? Разорванного! Он был уверен в этом. След цемента был также заметен, как след тачки — все это подстроено специально. Это была часть всего кошмара, его кульминация: отпечатанная записка, разрезанные картины, чемодан на свалке, джинсы…
Он шел по следу тачки, через заросший луг. Если след ослабевал, всегда находилось что-то еще, что направляло его: сломанная веточка вишни, раздавленный побег золотой розги или вновь полоска цемента.
Это был след, который заметил бы и ребенок, и он неумолимо уводил все дальше и дальше от ручья к дому.
Внезапно, пока он шел по следу, ему стало казаться, что он — больше уже не сам, а кто-то другой — враг, притаившийся в центре паутины, присутствие которого он смутно ощущал. Вот враг выпрыгнул и схватил его. Все было так, словно он сам звонил в магазин стройматериалов и заказывал цемент. «Не останавливайтесь около дома, меня не будет». Словно в эту минуту он сам толкал тачку, груженную мешками с цементом, старательно обозначая свой след, ломая вишневую веточку, пригибая травы, следя, чтобы струйка цемента сыпалась из прорванного мешка. Иллюзия была сильна, как само прикосновение к резиновым ручкам тачки, горячим и липким.
— Прекрати! — приказал он себе.
Задняя стена мастерской замаячила перед ним. Он так редко бывал здесь, что амбар, увиденный, с тыла, показался ему незнакомым — какое-то здание, не имеющее отношения к его жизни. Окна в задней стенке блестели на солнце. Внизу массивные деревянные двери, покосившиеся на осевших петлях, вели в старый коровник.
 
Предательски-четкий след слегка изгибался влево — к покосившимся дверям. Не обращая внимания на след — какой смысл дальше придерживаться его, подбежал к дверям. Ржавый замок висел на засове. Он сорвал его и, схватив одну из створок, с усилием распахнул дверь. После яркого солнечного блеска внутри было темно как в склепе. Он постоял на пороге, вдыхая влажный запах заброшенности и гниения. Увидел старый холодильник, к которому были прислонены Линдины садовые инструменты и пластиковый шланг, свернутый около водопроводного крана. За ним виднелись деревянные стойла по обеим боковым стенкам. Старое сено валялось на плотном земляном полу. Что-то светлое привлекло его внимание. Что-то торчавшее изнутри одного из стойл. Рукоятка тачки?
Он вбежал в полумрак. Да, там, в стойле стояла его старая тачка. Она была опрокинута набок и внутри вымазана цементом… И он медленно, тщательно стал осматривать стойла — одно, другое, третье…
То, что он искал, он нашел в последнем стойле справа. Пол в нем был не из затвердевшей глины, как в других, а из затертого вровень с поверхностью цемента. Почти во все стойло, сверху были навалены дрова. Он не стал и пытаться вспомнить, как тут все выглядело раньше. Несмотря на разбросанные вокруг осколки коры, одного взгляда на цемент было достаточно, чтобы увидеть — он совершенно свежий.
Он вдруг услышал нечто нарушавшее тишину — какой-то шелест, сухой, едва слышный порывистый звук, похожий на стук мышиных лапок.
Он взглянул на окно над кучей дров. Оно все было затянуто грязно-серой паутиной. На окне — множество желтых бабочек. Некоторые бились об оконную раму. Одни попались в паутину и судорожно трепыхали крылышками. Другие, мертвые, валялись на подоконнике, окутанные серым шелком паутины. От каких-то сохранились лишь остатки — кусочек желтого крылышка, черный усик, жесткие ободранные тельца с мохнатыми ножками, болтающимися в воздухе.
Его затошнило.
Он выбежал из коровника и поспешил в дом. Пересекая лужайку, услышал три коротких телефонных звоночка — его вызов.
  
15
 
Звонок телефона был так же ужасен, как то, что осталось там, в коровнике. Телефон относился к тому же миру, который неистовствовал, чтобы схватить его. То, что находилось там, в коровнике, — было окончательным, проклятым «доказательством» его вины. Концы сети соединились.
С сильно бьющимся сердцем стоил он в кухне. Телефон все еще издавал короткие настойчивые звонки. Перестанет?.. Сейчас перестанет! Потом чувство самосохранения предостерегло: если ты не откликнешься, они могут явиться сюда. А когда они явятся, они пройдут в коровник. Ответь. Ты ничего не потеряешь, если ответишь.
— Джон? — то была Вики, и путаница в мыслях кое-кто улеглась. — Это вы? Слава богу. Я звоню уже больше десяти минут. Быстрее! Они поехали, чтобы схватить вас. Не полиция. Стив — и все прочие. Вся деревня. Я звоню из магазина. Я видела в окно, как съезжались машины. Уже минут пять, как они уехали. Вот-вот появятся… Джон, вам нельзя там оставаться. Приезжайте к нам. Сейчас же! Я еду домой. Если вы будете со мной, им придется успокоиться. Они… Джон, вы меня слышите?
Он смотрел на дорогу сквозь тонкие нейлоновые занавески гостиной.
— Да, Вики, я слушаю.
— Это из-за полиции. Они позвонили Стиву. На джинсах обнаружена кровь, следы цемента, а из какого-то магазина в Питсфилде сообщили, что вы купили мешки с цементом. Вы замуровали ее в погребе — вот что они твердят. Они взяли с собой ломы и лопаты и…
Тут он услышал шум машин. Может быть, он слышал его и раньше, слабое осиное гудение, как шум в голове. Но тут сомнений уже не оставалось. Гул становился все громче. Скрипнули тормоза — они проезжают поворот около моста.