Вечерний Чарльстон
– Так точно, товарищ адмирал, – браво ответил я. – Думаю, что рассказ мой будет красочен, как хохломская роспись, и столь же правдоподобен, как воспоминания барона Мюнхгаузена. Ну а по существу я составлю подробное донесение для моего руководства.
– Молодец! – похвалил меня адмирал Кольцов. – Можешь быть свободен. Твоей жене-красавице мы уже сообщили о том, что везем тебя к ней, и ты вскоре сможешь ее обнять. Так что набирайся сил и терпения…
26 мая 1855 года.
Станица Чамлыкская
Лабинской оборонительной линии
Кавказского линейного войска.
Майор Гвардейского Флотского экипажа
и офицер по особым поручениям
Министерства иностранных дел
Российской империи
Павел Никитич Филиппов
В армии принято не обсуждать приказы, а их выполнять. Совсем недавно я был с Николаем Шеншиным в Эрегли, где вели задушевные беседы с великим визирем Мустафой Решид-пашой, попутно отбиваясь от подосланных к нам убийц. А сегодня я уже сижу в гостеприимном доме атамана станицы Чамлыкской отставного есаула Евстафия Скрыплева.
Удивительна судьба этого человека. Он родился в семье зажиточного помещика под Бахмутом Екатеринославской губернии и с молодости надел военный мундир. Гардемарин Черноморского флота, унтер-офицер, а потом подпоручик Нашебургского пехотного полка – такова была его довольно извилистая карьера в русской армии. Все говорило о своенравном и непростом характере молодого офицера.
Не поладив со своим батальонным командиром, Скрыплев в 1827 году дезертировал и перешел на сторону персов, с которыми Россия тогда воевала. Как и все русские перебежчики, он был отправлен в батальон «Богатырей», сформированный Самсоном Макинцевым, еще в 1802 году перешедшим на сторону персов. Этот батальон считался в шахской армии одним из лучших. Скрыплев понравился Самсон-хану – так персы звали Макинцева – и он сделал его своим помощником, женив на своей дочери – молочной сестре наследника персидского престола. На Востоке подобное родство весьма ценилось.
Поэтому неудивительно, что Аббас-Мирза, ставший после смерти отца шахом Персии, велел Скрыплеву сформировать отряд телохранителей, которым он бы полностью доверял.
Надо сказать, что британские советники, состоявшие при дворе персидского шаха, всячески пытались оклеветать Скрыплева, обвиняя его в коварных замыслах свергнуть Аббас-Мирзу. Но тот не обращал внимания на интриги коварных «инглизов». Беглый российский подпоручик скоро стал сарганьги [74] и доказал свою преданность персидскому престолу, участвуя в сражениях с туркменами и курдами.
Нельзя сказать, что все у него было гладко – несколько раз он по наветам своих высокопоставленных недоброжелателей был разжалован до султана [75], и даже посажен на цепь. Правда, опала длилась недолго, и Скрыплев, вновь став сарганьги, продолжал верно нести службу в составе персидского войска.
В 1838 году, по настоянию императора Николая, русский батальон был расформирован. Всем перебежчикам и дезертирам царь обещал полное прощение и забвение старых грехов. Годы их службы в персидской армии были засчитаны как годы службы в русской армии, так что все желающие тут же получили полную отставку. Те же, кто захотел продолжить службу в русской армии, были зачислены в Кавказское линейное казачье войско или отправлены в линейные батальоны.
Скрыплев же получил казачий чин сотника, поучаствовал в стычках с немирными горцами, а потом по болезни был отправлен в отставку с чином есаула и назначен атаманом станицы Чамлыкской.
Старый воин почти потерял зрение – сказалась дурная привычка персов сурьмить брови и ресницы. Но, несмотря на болезни, он оставался для своих бывших подчиненных беспрекословным авторитетом. Для «персидских казаков» было достаточно услышать: «Пожалуюсь сарганьгу», как возмутитель спокойствия тут же поджимал хвост и начинал вести себя примерно.
Узнав, что я прибыл к нему с письмом, подписанным самим царем, Евстафий Васильевич сразу же смекнул, что по пустякам посланцы государя императора не будут ездить по казачьим станицам, и тут же изъявил готовность помочь самодержцу всем, чем он сможет. Но перед этим он велел своей супруге как следует угостить гостя. Помня о том, что за долгую жизнь в Персии Скрыплев привык к восточной кухне, я вздрогнул, представив, что сейчас появится на столе. Но Мария Самсоновна оказалась женщиной умной, и ничего экстравагантного, вроде бараньих котлет, пожаренных на касторовом масле, она мне не предложила.
Когда же я отдал должное кулинарному искусству хозяйки, Скрыплев попросил посторонних удалиться из комнаты и прямо спросил у меня о цели моего приезда в его станицу.
– Наверное, опять эти чертовы англичане готовят нам какую-то каверзу? – поинтересовался он. – Вы, господин майор, не думайте, что, сидя здесь, я ничего не ведаю о делах, которые творятся в мире. Ко мне нет-нет да заглядывают мои старые знакомые из Персии. Ведь все же я там был не последним человеком при дворе шаха.
– О делах в Персии мы достаточно осведомлены, – ответил я. – Нас сейчас больше интересует то, что происходит в Индии. Думаю, что ваши знакомые рассказывали вам о возмущении против англичан, которое зреет в Дели и прилегающих к нему землях.
Скрыплев какое-то время сидел неподвижно, что-то беззвучно шепча себе под нос. Потом он повернул ко мне свое лицо и сказал:
– Вы правы, мои знакомые говорили мне о возмущении, которое вскоре может охватить сипайские полки в Индии. Но этот разговор непростой и долгий. У вас, господин майор, найдется время меня выслушать?
26 мая 1855 года.
Станица Чамлыкская
Лабинской оборонительной линии
Кавказского линейного войска.
Майор Гвардейского Флотского экипажа
и офицер по особым поручениям
Министерства иностранных дел
Российской империи
Павел Никитич Филиппов
Скрыплев, кряхтя, развалился на низкой оттоманке, накрытой цветным персидским ковром.
– Господин майор, – сказал он, – вы уж простите старика за то, что я с вами так разговариваю. Старческие хвори мучают, да и былые раны болят. К тому же годочков мне уже немало. А разговор, как я понял, у нас с вами будет долгим.
Я постарался успокоить отставного есаула, заявив, что излишними амбициями не страдаю и испытываю лишь уважение к заслугам своего собеседника.
– Ну, если так, – улыбнулся Скрыплев, – тогда я вам вот что скажу. Не надо нашему войску соваться в Индию и в Афганистан. Народец там живет такой, что с ним трудно будет поладить миром. Уж на что англичане сильны были своею армией, но и их крепко побили в Афганистане, да так, что немногим удалось оттуда унести ноги. И с индийскими людьми им тоже придется вскоре воевать. И не только потому, что англичане побили тамошнее войско и захватили власть. Там совсем другое. Индия – страна, в которой живут сотни народов, отличающихся друг от друга по языку и вере. А вера у них чудная – богов много, а сами люди индийские не считают себя ровней друг другу. И не потому, что кто-то из них богатый, а кто-то нищий. Порой садху – так называют у них тех, кто, не имея за душой ни копейки, а из одежды – лишь тряпочку, которой прикрывает срам, уважаем народом больше, чем купец, у которого от серебра и золота ломятся сундуки. Там люди от рождения делятся на варны, а те в свою очередь – на джати. Вы, господин майор, наверное, знаете, что означают эти слова, потому я не буду вам подробно пересказывать, что и как…
Я сказал Скрыплеву, что знаком с делением индусов на группы по рождению и знаю, кто такие брахманы, а кто такие шудры.