УТЕС ДРАКОНА. Палеофантастика русской эмиграции
Я его спрашиваю:
— А почему?
А он отвечает:
— «Зеленая смерть»!
— Какая «Зеленая смерть»? В первый раз в жизни слышу!
Ну, он начинает руками разводить. Показывает что-то совсем несуразное: как будто такое большое, что будет, пожалуй, побольше нашей «Сузи» от носа до кормы. Потом говорит:
«Ам-ам. Кушал. Рыба кушал. Акула кушал. Человека кушал».
— Ты бы спросил его, этого дикаря: а твоя «Зеленая смерть» миссионеров не кушал?
— Постойте, капитан! А то я собьюсь. Ну, так вот… Значит, насчет того, что эта самая «Зеленая смерть» и рыбу кушала, и акулу кушала, и человека. Словом, всякую дрянь.
— Чудак же ты, братец! А еще боцман! Не знаю, какого именно цвета вообще-то матушка смерть, зеленая она, фиолетовая или красная с крапинками и разводами, а что она всех «кушает», так это, дружище, старая истина!
— Да постойте, командир! Я так понял туземца, что он говорит не вообще о смерти, а о какой-то особенной смерти. Словом, о чем-то таком, что в самом деле в прямом смысле слова может всякого слопать!
— Глупости! Не так понял!
— Нет, так, капитан! Больше вам скажу! Понял я еще, что стреляли-то мы гранатами по лесу совсем напрасно!
— Это почему?
— А потому что дикарей сюда, на берег, не заманишь ни за какие коврижки! Удрали они!
— Куда?
— Да в горы, подальше от берега! А почему?
— Да, почему?
— А потому, что кого-то из их компании эта самая «Зеленая смерть», вышедшая из моря, тут же, на берегу, изловила и съела!
— Фу, какие ужасы! Держите меня, люди добрые, а то я в обморок упаду! Руки дрожат, ноги трясутся, сердце бьется, печень распухает! Эх, ты, а еще старая морская косточка!
— Да я, капитан…
— Молчи, молчи! Какой-то чернокожий наболтал тут с три короба, а ты и того. Всерьез принял россказни этой соломонской обезьяны!
— Да он, капитан, у миссионеров в выучке был!
Ну, тут я уже не выдержал, знаете. Расхохотался, как сумасшедший.
Совсем сконфузился мой боцман.
Ну, я его похлопал по плечу, чтобы бодрости придать человеку.
— Но ты, надеюсь, — говорю, — хоть так устроил, что когда этот правнук Соломона тут сказки рассказывал, матросы ничего но слышали?
— Нет, командир! Слышать-то они слышали, да.
— Да что же?
— Да ничего не поняли. Хохотали только! Потому, парень гримасничал уж очень.
— Хохотали? Ну и отлично! И тебе бы надо было делать то же самое, а не вешать нос на квинту! Во всяком случае, я не желал бы, чтобы матросы наслушивались всякой ерунды. Туземцы вообще неисправимые лгуны, прирожденные сочинители, а те, которые побывают у миссионеров, не лучше делаются, а вконец портятся и так изощряются в деле лганья, что с ними никакого сладу нету.
Помнишь Кифи?
А Кифи, ребята, был один самоанец. Надо заметить, преспособная бестия. Талант в своем роде.
Я уверен, если бы Кифи носил не темную самоанского изделия шкуру, а белую, да был бы пограмотнее, да пристроился бы он к какой-нибудь любящей «бум» делать нашей американской газете, этот Кифи сделал бы, думаю, блестящую карьеру!
Если бы, впрочем, не линчевали бы его подписчики.
Ну-с, так этот Кифи здесь же, в Апии, столько раз наводил на население настоящую панику своими россказнями самого фантастического свойства, что прямо-таки прославился:
— Кифи, делатель страхов.
Должно быть, на Безымянном острове моему боцману и попался двоюродный брат, а то и единоутробный братец нашего Кифи, делателя страхов…
Перазич был заметно сконфужен, но все же пытался оправдаться.
— Да, видите ли, капитан! — твердил он. — Уж больно искренним показался мне этот парень! Уж так он просил нас.
— Просил подарить ему рубашку?
— Да нет!
— Бутылку рому?
— Да нет же, капитан!
— Перочинный ножик? Старый цилиндр? Шитый мишурой мундир итальянского тамбур-мажора?
— О, капитан! — взмолился боцман. — Вы мне слова вымолвить не даете!
— Я? Тебе? Слова вымолвить не даю? Опомнись, боцман! Да говори, сколько твоей душеньке угодно! О чем тебя просил этот лгун?
— То есть не то что просил, но умолял!
— Тебя?
— Да нет же! Нас всех! Ну, вас, капитан! Потому что он меня за капитана принял, не в обиду вам будь сказано!
— Ну? Так о чем он меня умолял?
— Чтобы мы, значит, подбирали якоря и уходили без оглядки отсюда!
— Кто-нибудь из вас двух, Перазич, с ума сошел! Или ты, или этот соломонец!
— Не знаю, капитан!
— И я не знаю. Я знаю только одно: я заплатил Гинцу за груз «Джессики» сто фунтов стерлингов, как одну копеечку, да затратился на покупку скафандров, на наем в Апии четырех водолазов, на путешествие сюда. Как ты думаешь, деньги у меня бешеные или нет?
— Разумеется, не бешеные!
— Ну, то-то же! Швырять деньги я и смолоду не любил, а под старость и тем более. Гроша медного даром истратить не намерен!
И будь тут не одна «Зеленая смерть», а будь в компании с нею «Смерть голубая», «Смерть розовая», «Смерть цвета дыма Абукирского сражения», «Смерть полосатая», «Смерть крапинками», сто тысяч разноцветных смертей, мне на всю эту ассамблею в высокой степени начхать. Я пришел сюда добыть со дна моря несколько тонн раковин, и я их добуду. Прочее же меня не касается, особенно пьяная болтовня какого-то изолгавшегося вконец дикаря.
А вот что.
Акулы здесь, надо полагать-таки, водятся в большем количестве, чем золотые рыбки в аквариуме какого-нибудь любителя, и водолазам надо держать ухо востро. Позаботься-ка ты, Перазич, о том, чтобы каждый водолаз, спускаясь на дно, непременно был как следует вооружен. Снабжай ты их малайскими «криссами». Великолепное оружие для борьбы с «морской гиеной»! Одним ударом «крисса» любой акуле можно распороть туловище от челюсти до хвоста, не только кишки выпустить, но и всю остальную требуху акульего тела. Впрочем, я ведь и сам буду с водолазами от времени до времени спускаться: свой глаз — алмаз. Пусти водолазов работать без присмотра, они там усядутся, калякать будут, трубочки покуривать…
Ну, тут Перазич не выдержал:
— Побойтесь Бога, командир! — сказал он. — Под водой-то калякать?
— А ты не видел ни разу неаполитанцев? Те, брат, рта не раскрывая, отлично объясняться умеют! Что хочешь друг другу сообщат!
— Это как же так?
— А руками! Получше действуют, чем иной матрос языком!
— Положим, что так. Но уж курить-то в воде водолазы не сумеют, командир?
— А ты к словам не привязывайся! Мало ли что сболтнешь?! Ну, курить не будут, так все равно, будут баклуши бить. А кто будет за это платить?
Эти господа и так с меня шкуру сняли: по два доллара в день, когда они не спускаются, плачу я им, да по пяти за день работы под водою. Вот ты и посчитай…
Мой верный боцман только покрутил головой.
Так этот разговор и закончился.
Утром следующего дня, убедившись, что все в порядке, я распорядился начинать работы.
Хотелось мне самому понаблюдать, как будут управляться мои водолазы, и вместе с первой парой спустился на дно и сам я.
Ну, поглядел я на то, как они начали ломами и зубилами выламывать бока у злополучной «Джессики», чтобы образовать широкое входное отверстие прямо со дна в трюм: так было бы легче пробираться туда, где лежали раковины. Палуба-то уж больно изуродована: исковерканные железные штанги, снасти, обломки досок палубы, какие-то переборки, все это громоздилось на палубе, образуя своего рода паутину.
Правда, расчистить всю эту рухлядь не мудрая штука. В крайнем случае подложил парочку динамитных патронов, и дело в шляпе.
Но зачем рвать судно динамитом, когда, повторяю, в трюм гораздо легче проникнуть сбоку? А в боку у «Джессики» было столько дыр, что казалось, будто кто-то из парохода хотел настоящее решето соорудить!
Поработали под моим наблюдением водолазы целый час.
Никто работе не мешал, и шла она отлично.
Воздушные насосы работали преисправно, недостатка в воздухе мы не испытывали. Давление пластов воды, правда, давало себя знать: хоть и лежала «Джессика» на сравнительно мелком месте, так, что если бы уцелели ее мачты, то, пожалуй, торчали бы они из воды, но все же, когда работаешь и на глубине всего десяти-двенадцати сажен, давление воды чувствительно. И будь я трижды, даже три с тремя четвертями раз проклят, если я когда-нибудь выберу для себя ремесло водолаза, хотя хороший водолаз умудряется зарабатывать лучше иного капитана!
