Последствия старых ошибок (СИ)

— А виноват, между прочим, тот, кто пострадал, — парировал я. — Тот, кого ударили, сам несёт в себе первопричину насилия. Эйниты так говорят. 
— Вот ты сейчас пострадаешь, а виноват пусть даже буду я, — согласился эрцог. — Ты знаешь, что у меня не переходящее желание тебя выпороть? С той самой нашей первой встречи? 
Я покачал головой, вглядываясь в его лицо. Что за чушь он сказал? Он меня хотел… Да придушить он меня хотел! 
Но я его, наконец, понял. 
Скажи Локье мне сейчас «придушить», я отмахнулся бы от этой фразы. Не затормозил бы на ней, не дошёл своими мыслями до истинного смысла. 
Мысль изреченная — есть ложь. 
Он весь день сегодня лукавил, чтобы объяснить самым разным людям лишь им понятную правду. Это было похоже на стояние экскурсантов перед абсолютной белой картиной, где экскурсовод говорит одному — здесь нарисовано дерево, второму — а для тебя это — лошадь, третьему — а ты видишь солнце. И каждый уходит, понимая, что видел именно это. Хотя знает, что на картине на самом деле — ничего не было. 
Истина — это не правда. Но и не ложь. В ней — правда и неправда сразу. 
А любовь? 
Локьё кивнул на меня Дьюпу, фыркнул: 
— И ты боишься, что я его испорчу? В этих мозгах — пробу уже негде ставить! 
— Просто сегодня он стал взрослым, — сказал Колин. 
— Ты хочешь сказать, этот хаго больше не будет мне хамить? — нахмурился эрцог. 
— Так неангажированно? Вряд ли. Он скоро будет умнее нас обоих. У нас с тобой никогда не было детей. По–настоящему — с капризами и грязными пелёнками. А у него — дочь. И ещё кто–то скоро… Алана говорит — мальчик. 
— Мальчик, у меня? — неискренне удивился я. 
Открыв рот, я уже знал, что родится мальчик. И знал — у кого. Это знание пришло сразу и само. Во всей его истиной противоречивости — с болью, страхом, радостью и любовью. 
— Мда… — сказал Локьё. — А ведь и вправду вырос… 
Он поднялся из кресла, шагнул к столу, потом вдруг развернулся ко мне и заглянул в глаза. 
Не знаю, что эрцог делал со мной, но, закончив рассматривать, он вдруг протянул руку и коснулся моего плеча. 
В этикете Экзотики — это крайняя невежливость — нарушить чужое физическое пространство. Но это была невежливость для него, не для меня. Он протянул руку, словно проверяя во мне что–то, какую–то чужую, иную правильность. А потом спросил: 
— Ты мне дочку обещал показать, помнишь? 
  
Послесловие
 
1. Кьясна, община эйнитов
— Белая Мга живёт за Костяными болотами. Через полый стебель донницы пьёт она ленивые людские души. Да так пьёт, что иной и рад. И кажется ему — нет счастья иного, чем выпитым быть до донышка. Уж потом только плачут. Да поздно. Выпьет Мга, и уйдёт себе за болота. А после и не отыщешь её. Не видна она тем, кто без души–то, вот как. У кого есть душа, тот и глядеть на неё не захочет, а у кого нету — тому, сколько не ищи — не откроется. Да ты спи, маленькая, спи. Сюда она не придёт. Нет тут у нас ленивых–то. 
Но двухлетняя Майи–эль, живая и сообразительная не по возрасту, всё–таки спряталась на всякий случай с головой под одеяло. Под одеялом оно вернее. 
Старая нянька покачала головой. Завтра опять приедут её «до», опять весь день на землю не ступит. Так и будут носить, передавая из рук в руки, бугаи здоровенные. 
Агжея и Колина малая упорно называла «папа», а Мериса — дядя. Нянька пыталась объяснить ей, что он «дада» — дедушка, но Пуговица мотала беленькой головенкой и упорно стояла на своём: раз «папа Ажей» говорит, что дядя, значит — дядя! 
  
2. Заключение
 
Мир не очень изменился за эти полтора года. Но напряжённость в секторе постепенно ослабевала: в дэпах потихоньку писали, что противоречия между нашими мирами не такие уж и глобальные, да и население гораздо ближе и в психологическом, и в социальном плане, чем считалось раньше. 
 
Локьё, начав возиться с Лесом, вызвал на «Леденящий» полдесятка подходящих тому по возрасту племянников и всерьёз увлекся воспитанием детей. 
Энрек осел на Тайэ, но вел там далеко не отшельнический образ жизни. Он ухитрился влезть в десяток весьма странных историй, и не закончил бы обучение, если бы капитально не обморозился. Болезнь приковала его к постели на полгода, но нервной системе пошла на пользу. 
Колин с головой ушёл в политику. В нашу, имперскую. Придуманное нами равновесие требовало, чтобы в Центральных мирах Империи продолжали питать милитаристские иллюзии. 
Комкрыла проводил совместные с Содружеством военные учения. Он догадывался, к чему приведёт это странное перемирие. Впрочем, и я уже догадывался, что будет, когда войдёт в силу настоящий наследник крови дома Аметиста — Эберхард Эйбол. Только сформулировать вряд ли бы смог. Истинное знание существует само по себе, вне процессов нашего мозгового вещества. Оно — просто существует. Хотя с трудом сводится к человеческим словам и понятиям. Разве что иносказания выручают… 
В целом — понятно было, что с усилением дома Аметиста вся наша система сдержек и противовесов рухнет в одночасье, юг Империи развернётся ядовитыми зубами к своему же центру, а в Домах камня прольётся кровь, которая поглотит большую часть ленивых и слабых. 
Но всё это будет потом. И я успею ещё выучиться, разобраться в детях и обеспечить грантскими охотничьими всех капитанов, мечтающих завести на корабле собаку. 
Мы отыграли почти два десятилетия условного мира. И ты сам решай для себя, стоило ли это жизней тех, кого уже не вернуть. 
Я пока научился всего лишь не ставить вопросы ребром. Потому что истина — не рождается в споре. Она же просто не может быть выражена словами… 
Я чувствую теперь, что иначе поступить не мог. Это было бы предательством самого себя. Если бы ты выбрал другое решение — это была бы твоя жизнь и твоё мироздание. 
И не надо жалеть о прошлом. Если когда–то ошибся — не повторяй ошибок, вот и всё. 
И знай — никто и никогда не сможет предвидеть будущее, если его творцы не закованы в твердь телесных понятий о мире. Мир — сначала тонкое и невидимое, и лишь потом из замыслов и причинных связей рождается твёрдое и способное плакать.