Роковой Париж (СИ)
— Тогда у мамы случился очередной сердечный приступ. Мы с Эмили учились в колледже, Франсуа доводил маму чуть ли не каждый день. Доктор тоже настаивал, что Франсуа нужно учить социализироваться, предлагал поместить в клинику. Мама вновь попала в больницу, в реанимацию, и тогда мы с отцом отвезли его в лечебницу. Его исследовали долго, пробовали экспериментальное лечение, когда стандартное не помогало. Ему становилось лучше, он был более адекватным, разговорчивым. Его признали дееспособным, социально адаптированным, но когда выписали из больницы, он в первый же вечер прыгнул с крыши: сотрясение, сломанная рука, и никаких признаков того, что он расположен к суицидальным мыслям. Когда он вернулся домой, на следующий день отец вытащил его из петли в подвале. Необъяснимо! — Люк бросил взгляд на девушку, Юля хмурилась. — В больнице адекватный, милый, добрый, а дома лишь попытки самоубийства, их было три.
Люк припарковал машину у вокзала:
— Пойдем за билетом, — заглушив двигатель, проговорил мужчина.
Юля хмурилась, погрузившись в свои мысли. До поезда в Париж оставалось два часа, и Люк сел в зале ожидания рядом с девушкой.
— Люк, ты не вернёшься домой?! Меня не нужно провожать.
— Я должен убедиться, что ты уехала, — спокойно проговорил он.
Юля обречённо вздохнула. Два часа в компании этого строгого великана её совсем не радовали, и без того было тоскливо на душе, а Люк рядом добавлял ещё и какого-то страха, но он так и не рассказал почему Франсуа оказался в Париже, и девушка спросила об этом.
— Франсуа всё понимал, стал нормальным, но его порывы к суициду ставили всех в тупик. Мы боялись за маму, его нельзя было возвращать домой, и мы с доктором, с отцом и с самим Франсуа решили, что ему нужна социализация. Он до двадцати четырёх лет не видел ничего, кроме своего оркестра. Договорились, что Франсуа должен был звонить каждый день в пять вечера матери и отцу и говорить, что у него всё хорошо, а если ему нужна помощь или деньги, то звонить мне, я живу в пригороде Парижа, я забрал его, думал, что он останется жить у меня. Но он ушел и больше не вернулся, но был всегда на связи, отвечал на звонки, говорил: «Всё хорошо, я счастлив». Оказалось, что он связался с каким-то бродягой-наркоманом, доверился ему. Даниэль, кажется, — Люк поморщился. — Тот использовал его, обманывал, Франсуа не понимал, работал, учился для него. Я не знал, что Даниэль подсадил Франсуа на наркотики. За эти годы я видел его несколько раз, он выглядел нормальным, казалось, ему нравилась такая жизнь, какие-то танцы, концерты, он играл в ресторанах, пел. Я был спокоен, пока мне не позвонили из больницы — Франсуа нашли с разбитой головой, а его друг с девушкой умерли от передоза, это было больше года назад. Потом уже Франсуа устроился в театр.
Люк пристально посмотрел на Юлю, вот теперь у неё округлились глаза, она не моргала.
— Не переживай, — усмехнулся он. — Франсуа легко переносит потери, он и не понял, что произошло. Доктора говорят, что когда он сталкивается с чем-то, что его пугает, он перестаёт контролировать свой мозг, ищет ответ, решение, и в голове его происходит взрыв информации, похожий на зуд, поэтому у него подобные приступы, но ему помогает упорядочивание. Он концентрируется, и может успокоиться. Франсуа умеет себя контролировать, а вот ты, Жюли, его ломаешь, ты будто специально провоцируешь его на эмоции, с которыми он не может справиться сам. Это плохое влияние, я боялся, что всё закончится приступом, так и случилось, — с долей разочарования проговорил Люк.
— Я могу ему помочь, — ровно, насколько могла, проговорила Юля. Внутри, в душе, образовалась яма: она бросила там Франсуа. Одного. Его семья — чудовища, прикрывающиеся благими намерениями. — Я нужна ему. Я готова извиниться перед мадам, пожалуйста, только позвольте мне остаться с ним.
— Жюли, нет! — строго проговорил Люк. — Во-первых, мы сколько лет ограждали маму от беспокойств, а ты за минуту чуть не убила её. Во-вторых, Франсуа, он не сближается ни с кем, никому не доверяет. К тебе он привязался, не знаю почему, но твоё влияние погубит его. Я этого не позволю!
Юля молчаливо качала головой, у неё не находилось слов, чтобы выразить негодование и разочарование — эти люди, его семья, настолько чужие для Франсуа, и Юля оставила его им на растерзание. Слезы опять полились из глаз:
— Вы его не знаете, не принимаете…
— Жюли, — смягчил тон Люк. — Я так же, как и ты, желаю Франсуа добра. Да, я его не понимаю, Эмили его не любит и не может простить того, что он угробил здоровье мамы и запятнал репутацию семьи. Он болен, ему нужна психиатрическая помощь, реабилитация, а не ты. Ты сделаешь ему только хуже.
— Неправда! — сквозь слезы проговорила Юля. — Всё неправда! Он живой человек, пусть Франсуа особенный, но он живой, он всё чувствует и понимает, куда более чутко, чем вы все вместе взятые! Как вы можете так дежурно о нём говорить, он же ваш родной брат! — Юля совершенно не понимала Люка.
Она чувствовала всю боль Франсуа, то, чего он сам, возможно, и не ощущал. Было так больно, обидно и страшно, она поняла, почему он не хочет жить. Видела, какая прекрасная у него душа. Люк был прав только в одном: что Франсуа как ребенок — безобиден, добр и несчастен, потому что один.
— Жюли, поверь, Франсуа так будет лучше, — Люк поднялся со скамьи. — Пойдём, твой поезд.
— Вы же убиваете его, — Юля плелась за ним, умоляла, не находя слов. — Я хочу с ним остаться, ему нужно, чтобы его любили и принимали таким, какой он есть.
— Жюли, обещаю, я лично прослежу, чтобы с ним всё было хорошо. Не волнуйся, — поджал губы Люк. — Прости, но я не могу позволить, чтобы вы общались, для Франсуа так будет лучше.
Мужчина подвёл девушку к поезду, отдал её сумку и билет. Попрощался, а Юля на ватных ногах зашла в вагон.
Всю дорогу Юля думала о Франсуа, о том, что рассказал Люк. Чувство вины давило изнутри. В порыве желания спасти, помочь, в его глазах она отказалась от него, стала на одну сторону с родственниками. Они не были его семьёй, для Юли семья — это там, где тебя любят, ценят и принимают, кем бы ты ни был, а для них он и правда был чужим. Больным, гением, сумасшедшим, и в последнюю очередь человеком, братом, сыном.
Девушка не понимала, как можно не любить, не принимать родного человека. Она вспомнила Лёшку. По сути, его воспитывала она, и после смерти папы без брата было бы ещё тяжелее. Хоть они постоянно ругались, иногда дрались, он был слишком непослушным, иногда проскальзывали злые мысли, но Юля всегда заботилась о нём и никогда бы никому не дала в обиду. Почему-то вдруг вспомнился случай, когда Лёшка убежал от неё в деревне, ему было шесть, и Юлю, как всегда, оставили следить за ним. Он рвался на пруд, но сестра не разрешала — без дозволения бабушки со двора уходить было нельзя. А он убежал — разозлился и убежал. Юля искала его по всей деревне, звала, дошла до пруда и так злилась, что думала — выдаст бабушке с потрохами за подобную выходку. Он появился через два часа весь в крови и слезах: упал с дерева — ободрал до мяса все руки и лицо. Бабушка бы, наверное, высекла его крапивой, но Юля смыла кровь, обработала раны и успокоила, ни слова не сказав бабушке.
39
Юля вернулась в Париж двадцать девятого декабря уже ближе к обеду. В городе выпало немного снега, и по-прежнему стояла атмосфера Рождества и Нового года, но у девушки уже не было ощущения праздника. Только чувство, что она потеряла часть себя, потеряла праздник, веселье внутри. Она настолько привыкла к Франсуа, к тому, что он постоянно её удивлял, что жизнь без него ей казалась скучной, безрадостной. Не хватало его голоса, ласковых прикосновений, даже его старательно проговариваемого имени: «Юлия».
По дороге домой девушка заехала в парикмахерскую. Когда она отрезала волосы, края вышли неровными, а парикмахер придал ей человеческий облик, добавив каскад её коротким волосам. Юле даже понравилось, хотя она и скучала по двине волос, которую носила чуть ли не с первого класса.