Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
– Ну и как будут, на твой взгляд, действовать большевики, Мики? Ведь наступление нашего «друга», что метит на пост кайзера, сильно изменит планы Ленина и существенно подкорректирует наш. Вот и подумай над поправками в стратегию, а Антон Иванович внесет их уже в оперативные планы. Ты сейчас у нас Верховный главнокомандующий, за тобою и последнее слово и подпись под приказом!
– А выбора у них нет, вернее, один из двух вероятных. Или бросить поход на запад и все силы перебросить на восток, попытавшись удержать Москву, или поступить наоборот – оставить Первопрестольную, эвакуировать в Германию партийный аппарат, совнаркомы и наиболее боеспособные части Красной армии.
– Резонно, я тоже над этим думал. И как они поступят?
– Третий вариант, при котором будут гнаться за двумя зайцами, вряд ли возможен – не настолько они глупы…
– Почему ты так считаешь?
– Южный фронт прорван – посмотри на свою карту. Точно такая же обстановка, я уверен, нанесена и в Полевом штабе. За три дня конные группы Келлера и Врангеля углубились на сто верст, заняв Курск и Тамбов. Донцы уже в Камышине и продвигаются вверх по Волге, к Саратову. Оренбургские казаки идут еще легче, вступили в Уфу – две, максимум три недели, и конница Восточного фронта выйдет к Волге, от Саратова до Казани. И мои ижевцы с воткинцами рвутся к Перми – и нет такой силы у красных, что их остановит на пути к родным заводам!
– Ты прямо поэт, Мики! Шучу, понимаю, что с этими рабочими ты два года воевал. Да, картину ты обрисовал абсолютно верно, вот так и выглядит «молниеносная война», блицкриг, как ее называют немцы. За неимением танков и мотопехоты мы бросили крупные массы конницы, каждая из которых по отдельности намного сильнее 1-й Конной армии красных. Прорыв увенчался успехом, что обусловлено сильной разреженностью фронта, растянутостью частей и малым числом пулеметов у противника.
Я думаю, в Москве находятся сейчас в полном шоке – конница глубоко в тылу, завязываются «котлы» один за другим, да и бьют их войска в полную силу со всех направлений. Мы достигли полной стратегической и тактической внезапности! Согласованные удары нанесены укомплектованной, хорошо обученной, отлично вооруженной и желающей воевать армией.
В то время как у противника наблюдается совершенно противоположная картина, их армия тает прямо на глазах. Психологическое преимущество полное – пропаганда хорошо разложила мобилизованных красноармейцев, и они, как докладывают со всех фронтов, не только сдаются, но и переходят на нашу сторону с оружием в руках. Про дезертирство говорить уже не приходится, оно массовое. Можно сказать твердо – продразверстка и голод отшатнули крестьянство от большевиков, и оно сейчас полностью на нашей стороне. Это конец для кремлевских владык, и в Москве очень хорошо понимают сложившуюся ситуацию!
Не стоит обольщаться и тем более уповать на скорую победу. Большевики как волки, которых обложили со всех сторон, так что на легкие успехи не стоит надеяться – как ни крути, но они под ружье поставили более трех миллионов, и не менее трети из бойцов все же станут драться за советскую власть. Хотя столько же красных начнут воевать против своих…
Арчегов говорил спокойно, от довольной улыбки на губах уже не осталось и следа – уверенный и спокойный голос человека, хорошо выполнившего свою работу.
– Я сделал все, что мог, Мики, теперь дело за твоими генералами. А они его знают хорошо, это с политикой у них наперекосяк идет. Ничего, я сейчас чувствую себя намного лучше Барклая…
– Ты имеешь в виду его фразу «Я воз втащил на гору, а с горы он и сам сойдет»?
– Да, друг мой! – глухо произнес Арчегов, и с лица будто стерли краски – перед императором сидел смертельно усталый человек с больными глазами и седой головой.
Михаил Александрович содрогнулся – молодость в его друге исчезла, и сейчас перед ним был если не пожилой, сломленный лишениями человек, то как минимум ровесник.
– Мне до смерти надоели интриги и завистники, сплетники с генеральскими погонами! Хочу заниматься своим делом, а не «разборками» постоянными заниматься. Обрыло первой персоной при тебе быть – со всех сторон камни бросают да брюзжат…
– Это ты брось! – Михаил чуть звякнул голосом. – Что за хандра?!
– Не знаю, первый раз в жизни такое! Три месяца с семьей жил, размяк, и все разом кончилось. Не могу я без семьи, жена ведь, сыновья, понимаешь… Бояться смерти стал – а это плохо…
– Все понимаю, Костя! Потерпи немного, победа ведь не за горами. Что я могу сказать – никто умирать не хочет, особенно когда Москва так близка! Насчет интриганов и завистников скажу одно – недругов у тебя много, это верно, но еще больше тех, кто воздает тебе должное. Давай вместе подсчитаем? – Михаил Александрович начал демонстративно загибать пальцы. – Про себя, императрицу и невесту говорить не стану, как про Вологодского, Смирнова, Пепеляева и других «сибиряков». Не стану поминать казачество – в тебе видят своего и уже сейчас открыто поддерживают. Атаманов перечислить или не нужно?! Далее – из генералов, особенно молодых, назвать могу многих! Из значимых на твоей стороне оба командующих конными группами…
– Ладно, граф Келлер, мы еще в Сибири сошлись, но с бароном Врангелем я пару раз всего говорил!
– А он сильно недолюбливает генерала Деникина, следовательно…
– Враг моего врага мой друг! – засмеялся Арчегов и отер лицо ладонью. – Извини, просто вспомнил, как Мишаню на руках качал, вот и психанул. Такого больше не будет, обещаю. Давай лучше вернемся к нашей коннице, раз ты старика Келлера с бароном упомянул. Скажу сразу – данное наступление есть лебединая песнь кавалерии, придется после войны ее спешивать и сажать на автомобили, ибо бронетранспортеров не предвидится в ближайшее десятилетие. Но не сразу, конечно, а постепенно, по мере насыщения техникой… Что-то меня понесло, и не в ту степь. Сейчас о другом подумать надо!
– О чем? – Михаил напрягся, увидев злой огонек в глазах своего друга, и тут же обрадовался – перед ним сидел решительный генерал, прежний.
– Не дать большевикам «хлопнуть дверью»!
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Сердце нараспашку, а душа в загуле…
(август – сентябрь 1921 года)
Дуйсбург
– Дважды предатель… И дважды дезертир!
Гудериан хрипло засмеялся старым вороном. Бывший командир Интернационального танкового полка натужно закашлялся, вытер застиранным платком рот.
Жизнь в очередной раз вывернула замысловатый зигзаг – месяц назад Хайнц дезертировал из рядов 1-й Конной армии, спешно отводимой назад, к Рейну. Правда, собственно кавалерии в ней числилось немного, она едва составляла десятую часть – французская пехота, вооруженная большим числом пулеметов, нанесла большие потери в лошадях, и ее оборона оказалась непреодолимой для лихих всадников. Да и собственно русских в рядах конармейцев осталась едва половина, несмотря на прибывающие с востока пополнения.
Воевать с немцами, что охотно становились под старые кайзеровские знамена, чтобы драться с красными, Гудериан не желал категорически – одно дело довершить прежнюю войну, дойдя победным маршем до Парижа, и совсем другое – превратить свое собственное отечество в пепелище, на радость торжествующим революционерам.
Бывшему майору рейхсвера откровенно повезло – после неудачного мятежа он с несколькими десятками немцев, преследуемых по пятам всадниками Рокоссовского, жаждавших мести, сумел перейти Арденны и сдаться бельгийцам, которые встретили перебежчиков на удивление доброжелательно, будто и не было войны.
Вот только стоило прибыть к своим, как Гудериана немедленно арестовали и предали военно-полевому суду как изменника и дезертира. И вот сейчас, отсидев полмесяца в одной камере со своим ординарцем, бывшим ефрейтором и несостоявшимся художником, Хайнц со стоицизмом древнегреческого философа, выпившего чашу с цикутой, ждал исполнения приговора, уже посланного на утверждение кронпринцу Фридриху-Вильгельму, главнокомандующему рейхсвером.