Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

– Твари!
– Почто народ тираните?!
– Суки красные!
– Чтоб вам самим кровью умыться!
– Мы за советскую власть!
Но свист пуль сделал свое дело – толпа остановилась, да и задние ряды перестали напирать. Не стойкие духом рабочие по одному, потом и кучками стали разбегаться по подворотням, но оставшиеся, а их было во много раз больше, продолжали глухо роптать.
Но все прекрасно понимали, что ничего не выйдет. Коммунисты успели подготовиться – мосты или развели, или поставили на них пулеметы, все главные пути в центр города перекрыли надежными заслонами, кое-где уже была слышна стрельба, злая, но короткая. А это говорило о том, что в других местах уже силою разогнали бунтующий пролетариат.
Здесь будет то же самое – справа темная свинцовая гладь Невы, по которой белыми одинокими островками идут льдины, слева вытянулись дома с предупредительно запертыми дверями парадных. Если начнут палить из пулеметов, то выкосят всех разом.
Так что остается только возвращаться на завод, который моментально окружат преданные большевикам части, а затем проведут «фильтрацию» на предмет выявления «контрреволюционеров» со всеми вытекающими отсюда последствиями. «Злостных контрреволюционеров» поставят к стенке и выведут в расход, остальных мобилизуют, ибо Западный фронт, откатывавшийся под ударами рейхсвера к Эльбе, требовал боеприпасов в огромном количестве. А без пороха патронов не бывает…
– Пропускай к Смольному!
– Давай Зиновьева-жида, мы с ним по-рабочему говорить будем!
– Хватит коммунистам от лица советской власти говорить! Пусть народ сам свою волю вершит!
Пролетарии глухо роптали, уходить, как побитые собаки с поджатыми хвостами, мастеровые не желали из-за гордости и отчаяния перед неизбежной расправой. Все понимали, что вместе они сила, а поодиночке заводчан передушат, как курей.
– Всем неметленно ухотить! Или мы путем стрелять!
Комиссары уже давно не уговаривали рабочих не поддаваться на агитацию приспешников мирового империализма, кому ж охота вдругорядь битым быть. Потому говорил только латыш, с этими никак не поспоришь, лить кровь они мастера, причешут всех из пулемета и не поморщатся, даже улыбок не будет. Все прекрасно знали, что жалости никому не будет. Наемники относились к карательным акциям как к нужной и неизбежной работе, выполнил которую и забыл.
– Считаю до трех, потом путем стрелять!
Голос латыша был полон спокойной и деловитой жестокости, угроза была настолько явственной, что рабочие попятились. Но задние ряды опять начали напирать на передних, а потому образовалась толчея. От «латышей» фабричных отделяло метров пятьдесят, вроде рядом почти, но не пройти их под стальным ливнем, даже если разом броситься.
– Раз!
Какие тут шутки – первые ряды охтенцев дружно попятились, только отступать было некуда. Навалившийся страх сковал мышцы, хриплая ругань сама вырывалась из глотки.
– Тва! – с той же холодной жестокостью произнес латыш и поднял руку, вот только отсчет доводить не стал, а с удивлением посмотрел на Неву. Там, вниз по течению, прямо к ним надвигался военный корабль, ловко обходя плывущие большие льдины и обгоняя их. Красный узкий флаг трепетал на стеньге, у бакового орудия застыл расчет, пулеметы с мостика направлены на забитую людьми набережную.
– Это же «Украина»! – раздался удивленный голос рабочего, явно знакомого с флотом. – Откуда она здесь, она же на Каспий ушла?!
– Да и навигацию еще на Ладоге не открывали… А вон еще один минный крейсер идет! Тоже пушки на нас направил…
Не нужно было гадать, что сейчас произойдет, – «латыши» оживленно засуетились, предчувствуя зрелище расправы, в которой им предстоит стать зрителями. Их командир с радостью посмотрел на красный флаг и даже помахал рукою, приветствуя военморов.
Рабочие стали падать на мостовую или втискиваться в проулки – кому ж охота под убийственный огонь в упор попадать. Лишь немногие, знакомые с морской службой не понаслышке, с удивлением смотрели на два небольших угольных эсминца, трубы которых извергали густые клубы дыма. Что-то было в них насквозь неправильное, непривычное. Да и стеньговые красные флаги означали скорее готовность к бою, а не символ революции. А вот на корме так вообще что-то белеет…
 
Латыш все держал поднятую вверх руку, когда на баке первого эсминца оглушительно рявкнула пушка. Снаряд пролетел почти над самыми головами людей, многие от страха даже упали на брусчатку, и, проломив борт броневика, будто гнилой картон, отбросил железную махину в сторону и тут же исчез в огненной вспышке.
Взрыв потряс набережную, повалив людей. Осколки и стальные обломки секанули по латышам, досталось и стоящим в отдалении рабочим. И тут же пулеметы эсминца открыли стрельбу по латышам, что пребывали в полном остолбенении и от ран, и от удивления. Послышалась даже хриплая ругань на доброй дюжине языков.
Спасительный стальной смерч смахнул на мостовую «интернационалистов», открыв дорогу охтенцам. И только сейчас с их глаз словно пелена упала – они разглядели на матросских форменках и офицерских кителях давно забытые погоны. А на корме гордо реяло, забытое за годы советской власти, белое полотнище с косым синим крестом – Андреевский флаг…
Бремен
– Ваше высочество, сейчас идет гражданское противостояние, а это совсем иное дело, чем обычная война. А потому обычные мерки здесь неприменимы!
Шмайсер снова улыбнулся, словно голодным волком оскалился, и кронпринц отвел взгляд. Фридрих-Вильгельм чувствовал искреннюю привязанность и одновременно странную зависимость от этого «гостя из будущего», как он мысленно называл.
Гауптман не испрашивал у него наград или денег, был совершенно равнодушен к чинам и должностям – а ведь это составляет основной поступательный момент в карьере любого военного и служит удовлетворению честолюбия.
Нет, Шмайсер довольствовался постом даже не адъютанта в небольшой свите при главнокомандующем и фактическом регенте, а самого обычного офицера для поручений, правда, будучи при этом непосредственным начальником для десятка офицеров и унтеров, прикрепленных к нему для отправления обязанностей по настойчивой просьбе.
Фридрих-Вильгельм удовлетворил это желание и с этого времени самым пристальным образом наблюдал за работой самого таинственного отдела в его личной канцелярии. И вскоре понял, что скрывается за изнанкой событий, для чего ему хватило лишь умения сопоставить детали и восстановить цепь событий.
Вначале кронпринц ужаснулся – в голове не укладывалось, как можно убивать тайком, руководствуясь некими соображениями. Но после откровенного разговора со Шмайсером он уже не мучился морально, полностью приняв железное правило политической целесообразности. И сам искренне восторгался деятельностью своего энергичного «тайного советника» – всего за каких-то девять месяцев своего пребывания в Германии, а именно такой срок отведен природой для вынашивания нового человека, гауптман создал целую тайную организацию, разветвленную, активно действующую и с серьезными источниками финансирования.
Таинственная «служба военного и политического контроля» выбрала своей целью физическое устранение всех противников восстановления рейха и возвращения кайзера на престол могущественной империи Европы, подло разрушенной ее врагами, тайными и явными, внешними, но главным образом внутренними, предательство которых, на взгляд кронпринца, погубило страну.
Против таких действий Фридрих-Вильгельм не возражал, прекрасно понимая, что, насильственно убрав оппонентов и противников, гибель которых он поначалу воспринимал какими-то нелепыми случайностями или счастливым стечением обстоятельств, Шмайсер расчистил перед ним дорогу к престолу.
Теперь его верховенство уже никто из политиков и генералов не оспаривал, признав за фюрера германского народа, борющегося против большевизма, разрушающего все устои традиционного общества.
Капитан оказался прав – он стал знаменем, под которое стекались тысячи людей, взявших в руки оружие. За само древко цепко ухватились крепкие руки промышленников и финансистов – в деньгах, и не в обесцененных марках, за баул которых можно было купить буханку хлеба, а в нормальных, с золотым обеспечением – фунтах стерлингов, долларов или франках – отказа уже не было.