Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
Рокоссовский начал забывать свой сибирский поход, как кошмарный сон. А как все хорошо шло — на одном дыхании 5-я красная армия дошла от уральских гор почти до самого Енисея.
И получила страшный, сокрушающий удар от опомнившихся белых и подошедшей к ним на помощь Сибирской армии. И покатилась в жутком беспорядке до самого Омска на Иртыше, где ее спасло, другое слово здесь просто не подойдет, заключенное с новым Сибирским правительством соглашение о перемирии.
— Зарвались! — Рокоссовский сам себе вслух объяснил причину жуткого разгрома, который, то ли к счастью, то ли нет, он не видел. Да и свой короткий плен Константин не любил вспоминать, как и свою встречу с царским генералом, и те загадочные слова, что тот ему говорил. А может, именно то, что он и услышал, спасло ему жизнь…
— Свои намного страшнее!
Краском отогнал от глаз жуткое видение Мойзеса, даже потряс головой, стараясь избавиться от морока. Помогло! И стал прислушиваться к знакомым раскатам артиллерии — сегодня на рассвете весь Западный фронт Тухачевского перешел в наступление, проламывая польские позиции и перемалывая наглых интервентов в труху.
Силу красные собрали неимоверную, причем далеко не всю — из Сибири и кавказских предгорий эшелон за эшелоном шли перебрасываемые оттуда дивизии.
Белые оказались настоящими русскими патриотами и сами предложили мир, пока идет война с иноземными захватчиками. И не только мир — как знал Константин по своей прежней службе, Сибирь начала передавать вооружение и снаряжение…
Тысячи царских офицеров, что не желали участвовать в русской междоусобице, сейчас записывались добровольцами в Красную армию. А среди них и генералов много, один Брусилов чего стоит. После его знаменитого в 1916 году прорыва у Луцка и разгрома австро-венгерской армии сей генерал стал известен всей стране.
Теперь Рокоссовский не сомневался, что они погонят поляков на запад и напоят коней в Висле, развернув над своими победоносными полками красное знамя мировой революции. Приказ командзапа Тухачевского, зачитанный войскам фронта, об этом говорил предельно четко и откровенно — «Даешь Варшаву!»
И пусть в дивизионе всего две сотни сабель и он толком не укомплектован, зато есть шесть пулеметов Максима, установленных на легких пароконных повозках, и приданный отряд бронеавтомобилей — три «Остина», вооруженных каждый двумя пулеметами.
Грозная сила! Тем паче в составе целого конного корпуса товарища Думенко. А ведь поговаривают, что еще идут эшелонами три кавалерийских дивизии и будет развернута 2-я Конная армия, как на юге, которой командует товарищ Буденный.
Сейчас все зависит от пехоты — впереди кавалерии прорыв вели две стрелковых дивизии. И как только они сомнут позиции поляков и разорвут их фронт, то в брешь устремится красная конница. И все, без остановки — на Вильно, на Варшаву, к победе!
Тамань
— Устал я от этих встреч, Александр Васильевич, — тихо произнес Арчегов, медленно идя рядом с адмиралом по пыльной станичной улице.
Белые стенки домов, крытые камышом крыши мазанок ласкали глаза позабытой картиной. Мычание скотины и птичий гам с лихвою перекрывался мощным гулом празднующего народа, то тут, то там разносились задорные песни — казачья станица уже жила своей жизнью, но не забыла проводить высокопоставленных гостей.
Они уже миновали памятник лихому казачьему атаману в старинной свитке с кривой саблей и вислыми запорожскими усами, впереди простирался пролив, на синей глади которого застыл четырехтрубный корабль.
— Эсминец уже ждет, ваше высокопревосходительство. Как взойдете на палубу, поднимут императорский вымпел. На нем пойдем прямо до Севастополя, где вас встретит эскадра.
— Меня? — Арчегов искренне удивился и тихо спросил: — И при чем здесь императорский вымпел?
— Согласно Морскому регламенту, Константин Иванович. Да вы сами закон хоть смотрели?
— О чем это вы, Александр Васильевич?
— О вашем положении генерал-адъютанта и о преимуществах, из оного проистекающих. А также о том, в каких случаях, — Колчак говорил тихо, дабы их не подслушала выросшая до неимоверных размеров свита, — к вам положено относиться, как к самому монарху.
— О господи! — молчаливо взвыл Константин.
— Тогда следующий раз отдавайте распоряжение заранее, — улыбнулся в ответ адмирал с хитринкой, — я поступил согласно…
— Александр Васильевич! И вы туда же!
Арчегов скосил глазом — со всех сторон их обступили алые черкески кубанцев, с серебряным шитьем бывшего императорского конвоя. Эта самая привилегированная часть гвардии была заново воссоздана, и ее смотр он проводил сразу по прибытии в Екатеринодар.
За спиной следовали войсковой атаман генерал-лейтенант Науменко с колоритными представителями Кубанской рады, отдельский и станичный атаманы, господа старики. Все в черкесках, между которыми затесались генеральские и офицерские френчи из штаба Деникина, а также несколько черных мундиров морских офицеров, сопровождавших Колчака. Пару раз промелькнули и ставшие родными сердцу желтые лампасы прибывших вместе с Арчеговым из Иркутска казаков.
«А Гришку-то я забыл?» — узрев лампасы, вспомнил Арчегов и остановился. — Надо распорядиться, чтобы за ним немедленно послали, хрен с этим автомобилем, без него починят!
Сопровождавшая военного министра масса народа также остановилась — люди бросали недоуменные взгляды, не в силах понять причину столь внезапной остановки. Арчегов же смотрел не отрываясь на стоящий перед обрывом с краю домик, около которого росло уродливое дерево.
«Нет, у меня определенно дежавю! Где-то я видел сию мазанку в три окна да этот древесный трезубец, что на бандеровский смахивает. Вернее, герб нынешней „незалежной“ Украины, что в свою очередь с древней тамги Рюрика позаимствован. Но где я видел эту чинару? В Афгане? Нет, совсем недавно! В Нижнеудинске?! Тьфу ты — такого просто быть не может?! Нина мне в поезде фотографию Гришкиного отца показывала — там и этот домишко был. Как в фильме — „вон мужик в пиджаке. А вон оно — дерево“. Надо же, стоило о нем подумать — и фарт попер».
Недолго думая, Константин быстро пошел к дому, краем глаза поймав удивленно-растерянный взгляд адмирала. У покосившейся калитки остановился, высмотрев в догоняющих станичного атамана. И спросил резко:
— Кто хозяин?
— Младший урядник Ярошенко. Павло, Павел то есть, — быстро поправился матерый казачина с вислыми седоватыми усами, с капельками пота на лбу. Мозолистая лапа крепко сжимала атаманский пернач.
— Миколаевич. Срока службы 1890 года…
— Ну и память у тебя, господин атаман.
— Так мы вместях служили, а свий срок я помню!
— И как он?
— Угасает козаче. В Маньчжурии рокив двадцать назад быв, а жинка родами вмерла. Старшого Миколу германцы вбили, а молодшего Грицу в январе, на Маныче. Женить не успел. Так и угасает, соседи приглядывают, да моя внучатая племяшка к нему бегает!
Атаман с неприкрытым упреком посмотрел на Науменко. Генерал побелел и сделал шаг вперед.
— Мы бросили все, что было под рукою, — юнкеров, кадетов, казаков приготовительного разряда. Наше будущее… Но нужно было спасать Кубань…
— Я знаю, — только и сказал в ответ Арчегов и открыл калитку. Маленькая собачонка тявкнула разок, но узрев, какая толпа стала вваливаться во двор, поджала хвост и юркнула за плетень.
Константин открыл дверь, миновал просторные сени с кухней и печью и зашел в горницу с дощатым полом. Словно нежилым шибануло сразу.
— Здорово ночевали…
Поприветствовал хозяина и осекся, поняв, что привычного ответа не будет. Изможденный, седой как лунь казак сидел на кровати, безучастно положив руки на колени. Рядом стояла девчушка, держа в руках полную чашу.
— Снидай, тятю…
Увидев генерала, она тут же отошла в сторону, а в глазах казака, белесых, на миг сверкнула искра. Вбитая годами служба свое взяла — он тяжело поднялся и тихо ответил, почти прошептал: