Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

— Подумаем, Константин Иванович, подумаем, — отозвался с непонятной интонацией Шмайсер. — Но каковы будут последствия?
— Семьсот лет назад Русь преградила путь монголо-татарскому нашествию. Ну и что — получили благодарность от Европы?! Пять лет назад русские спасали Париж, лили за союзников кровь — и что? Они нам помогают? Или царские долги нам скостили, заодно оставив «великую, единую и неделимую»? Или британцы забыли свое любимое изречение — «плохо, когда с Россией никто не воюет»?
И такая горечь звучала в словах военного министра, что его собеседники потупились, как шкодливые дети. Зря они заподозрили его в умопомешательстве. Неладно вышло, поторопились.
— Если эта большевистская свора кинется на Польшу, оставив нас в покое, то мы можем заиметь неплохие выгоды. Во-первых, где-то до середины осени мы будем спокойно приводить наши дела в порядок и готовить нормальную армию. И это самый минимальный срок — вообще-то я думаю, что у нас будет время до следующей весны. Второе: поляки и большевики взаимно обессилят друг друга. В той истории поляки сдали Врангеля красным и получили от большевиков уступки. Да и Ленин остался не внакладе — большей частью империи коммунисты завладели. А в результате проиграли не только белые, а вся Россия!
— А что дальше? — вопрос Фомина прозвучал глухо.
— Только одно. Помните, как у Экклезиаста — есть время разбрасывать камни, а есть время собирать камни. Нужно начинать кропотливо возрождать саму Российскую империю, пусть в новом виде, используя с максимальной выгодой советско-польскую войну.
Слова Арчегова были внезапно прерваны громким боем больших напольных часов — наступила полночь, с двенадцатым ударом для всех начнется новый день, но они уже спят. А вот для собравшихся за этим столом, скорее всего, будет долгая бессонная ночь.
Иркутск
(21 марта 1920 года)
Солнышко припекало, звенела капель по брусчатке мостовой, падая с крыш. Шустро бежали ручьи с темной талой водой — весна решительно входила в свои права.
Арчегов подставлял лицо теплому ветерку, радуясь долгожданному отступлению зимы. Да, да, именно зимы, так как март в Сибири — это еще холода с ночными морозами, не Черноземье с Кавказом, право слово. С ноября по март — целых пять месяцев длится здесь самое холодное время года. А если на пару тысяч километров севернее подняться, то о тамошних местах говорят так — «у нас 12 месяцев зима, а остальное лето».
Иркутск преображался прямо на глазах — уже не так бросались страшные последствия междоусобной брани. Вроде прошло всего три месяца относительно мирной жизни, а этого оказалось достаточно для налаживания быта и порядка. В городе еще в конце января была запущена электростанция, труба которой возвышалась почти рядом с Казанским кафедральным собором и постоянно извергала из себя густые клубы дыма.
Угля не жалели — из Черемхово эшелоны шли без перебоев. Да и спокойствие на улицах напоминало о той, почти забытой довоенной жизни. Преступность резко схлынула — Сибирское правительство перестало к ней либерально относиться. Воспользовавшись военным положением, оно стало основательно «зачищать» города от криминала.
Ночным разговором Константин Иванович был очень доволен — в очередной раз удалось не рассказать всех деталей этой «пермской тройке», как он их называл про себя. И то, что задумано на самом деле.
Точнее, до определенного момента — а о будущем лучше и не заикаться — разорвут в клочья, узнай они о его потаенных планах и надеждах. С Вологодским и то проще, ведь в Петре Васильевиче все четче проявлялся прагматик, несмотря на то, что относился к интеллигенции.
Премьер-министр уже мыслил вполне реалистично, считая, что возродить Российскую империю в прежнем виде не представляется возможным. А потому склонен прислушиваться к доводам рассудка. Да и не стоило, на его взгляд, реставрировать старый порядок, оказавшийся жизненно неспособным. А вот идею федерации, своего рода британский вариант на русский лад, воспринимал с нескрываемым одобрением.
 
Но, опять же, на основе полного равноправия всех трех белых осколков, оставшихся от былой империи. И прекращение Гражданской войны Вологодский горячо приветствовал и сам был готов немедленно отправиться в Москву для ведения переговоров с коммунистами о мире. Вполне позитивное и понятное желание, целиком вписывающееся в планы самого Арчегова. Но опять, до определенного момента…
— Война — слишком затратное и вредное занятие, налагающее тяжелое бремя на сибиряков. Поэтому не стоит вверять ее ведение в руки генералов! — Вологодский гневно сверкнул стеклами очков.
— Я согласен с вами, Петр Васильевич, — Арчегов с уважением посмотрел на премьера — он изложил хоть в иной форме, но мысли Черчилля, которые тот еще не озвучил.
— К тому же война сейчас нам абсолютно не нужна. Я не вижу никаких перспектив для Сибири в случае ее повторного продолжения. Последнее время я стал больше думать над тем, что большевистская партия, установись мир, станет политическим банкротом.
Вологодский рассуждал неторопливо, но с напором и с непривычной жесткостью в голосе, в котором напрочь отсутствовали прежние, свойственные ему истеричные нотки.
Определенно, после январского покушения эсеров председатель Совета министров Сибири сильно изменился, и, на взгляд генерала, в самую лучшую сторону. Отбросив от себя «тогу спасителей России», наспех одетую осенью восемнадцатого года, сейчас Петр Васильевич полностью перешел на другую сторону, став на позиции сибирского областничества, или, что будет вернее, — сепаратизма.
— Население не воспринимает их политику так называемого «военного коммунизма», с продразверстками и террором. И если оно убедится, что в других частях страны, где укрепились противобольшевистские силы, жизнь нормализовалась к лучшему, то крах режима Ленина и его РКП(б) неизбежно произойдет в самое ближайшее время. Нам лучше подождать естественного хода событий, помня, что против идей пушками не воюют. Если идея неправильна и бесчеловечна, то она сама себя дискредитирует в глазах народа, что мы уже и видим.
«А ведь он прав — насильственное насаждение социализма по Ленину и Сталину в Восточной Европе привело через сорок с небольшим лет к его сокрушению. Да те же ФРГ с ГДР — с востока на запад народ постоянно бежал, несмотря на стрельбу пограничников, а вот обратный процесс не наблюдался. Народ почему-то не верил напевам коммунистической пропаганды и в социалистический лагерь, который можно смело назвать концентрационным, отнюдь не стремился».
Арчегов помешал сахар ложечкой, отпил глоток горячего чая. От предложения Петра Васильевича закурить он категорически отказался — и травить собеседника не хотелось, и желания не имелось — за ночь накурился до одури, до горечи и хрипа в горле.
— Потому мы с вами, в сопровождении солидной делегации, поедем в Москву и, если большевики предложат нам хорошие условия, немедленно заключим мирное соглашение. Россию, конечно, жалко, но Сибирь мне сейчас намного дороже.
Арчегов наклонил голову, молчаливо соглашаясь со сказанным, — теперь позиция Вологодского окончательно прояснилась, и она тут диаметрально расходилась с желаниями «царя Сибирского».
— Наши генералы, за малым исключением, требуют немедленного реванша. Но с их давлением правительство не намерено считаться, ибо интересы страны и народа дороже. Потому, Константин Иванович, я прошу разъяснить им нашу точку зрения.
— Я сделаю это, Петр Васильевич. Необходимый разговор я уже имел с его величеством.
— И что вам сказал государь?
Голос Вологодского прозвучал напряженно — премьеру явно не улыбалось вести переговоры с генеральской фрондой, тем более если ее возглавит сам монарх.
— Мне удалось переубедить его величество, и он внял приведенным доводам. Михаил Александрович немедленно призовет военачальников к порядку, а генерал-адъютант Фомин уже написал соответствующее распоряжение. Так что, Петр Васильевич, совершенно нет причины беспокоиться. Военный переворот нам не угрожает, да и генералы сами прекрасно понимают, что коп д’этат, как говорят французы, сыграет в этой ситуации только на руку нашим заклятым друзьям в Москве.