Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
— Надо же, нет вспышки и почти без звука, — удивленно пробормотал Попович. — Придумают же, хоть бы на что-то хорошее мысль направили. И как называют сей цилиндр?
— Глушитель, ибо звуки выстрела глушит. Когда пороховые газы из ствола вылетают, то потому-то и грохот. А здесь они в цилиндр заходят, оттого он таким толстым и сделан. Правда, за отсутствие звука платить приходится — бьет недалеко. Да и стрелять неудобно — глушитель ствол к низу тянет, а потому привычку вырабатывать надо. Возьми да стрельни по второму кирпичу для пробы.
Попович взял парабеллум, покачал его в руке и выстрелил в кирпич. Тот рассыпался на глазах — треснутый был от времени и страсти человека к разрушению.
— Отличная все же штука этот немецкий глушитель, — веселым голосом констатировал Попович и повернулся к Путту. — Значит, из них чекистов на тот свет отправлять будем?
— Ага, — безмятежно отозвался гауптман и покосился на Фомина. — Как дело-то делать будем, Федотыч?
— Они под утро явятся, не раньше и не позже. Будем ждать до упора — если не сегодня, так завтра, а если не завтра, так послезавтра. Но они обязательно в ближайшие дни приедут.
— Почему ты так считаешь?
— Убийц всегда на место преступления тянет, — с ненавистью проскрежетал зубами Фомин. — К тому же не в их правилах такое оставлять почти открыто и концы своих преступлений не прятать. Шахту эту они должны будут взорвать, ведь рудник не охраняется. А вот почему они здесь караул не поставили, непонятно.
— Людишек надежных маловато?
— Может быть, и так, Путт. А может быть, уверены в своей безнаказанности да и держат эту округу под своим контролем. Не знаю и гадать не буду. Приедут, нужно брать языка и допрашивать. Ты с этим делом уже сталкивался, герр гауптман! Вот тебе и карты в руки, составляй диспозицию!
Путт поскреб щетинистый подбородок и надолго задумался, спокойно смоля папиросу. Попович с Фоминым не нарушали размышлений капитана, а стали накрывать на стол, расставляя железные миски на покрытом полотенцем ящике и поставив чайник на примус.
— Я со Шмайсером на пригорке засяду, и, если машина будет одна, мы их сами возьмем, не в первый раз. Вам в доме находиться, с пулеметами, и, если что, режьте все, что будет двигаться. Но до того молчок, пока мы сигнал не подадим либо крикнем, либо филином заухаем. Годится?
— Годится! Только на землю падайте, когда из пулеметов начнем стрелять. И еще одно — живьем бери главного и еще кого-нибудь, мало ли что. Очень тебя об этом прошу.
— Понимаю. Будут тебе языки, Федотыч, обещаю. Пару возьмем, но остальных порежем. Шмайсер до сих пор малость не в себе от этой штольни, и удерживать его бесполезно. Только я бушлатики все с собой возьму, а то на голой земле предстоит спать, а мне моя задница, — он и впрямь похлопал по пятой точке, — дорога. А так мы с ним по очереди ночку в тепле проведем.
— По рукам, герр гауптман. А теперь давайте пищу вкушать, да на ночь располагаться надо.
Фомин встал, перекрестился и стал читать «Отче наш». Попович ему вторил, а вот Путт молчал, но под конец молитвы осенил себя крестом. И это не было наигранностью — за два года «локотской мясорубки» и Путт, и Шмайсер постоянно посещали церковь, а последний стал часто ходить на исповедь. Жалко было только батюшку Алексия — тот после первой такой исповеди осунулся, а на его лице перестала появляться улыбка.
На войне люди часто прибегают к религии, ибо не в силах человеческому разуму и психике в кровавом безумии устоять. Ломались даже коммунисты, тайком нося крест на груди и уповая на помощь Всевышнего.
И не редкостью были такие письма с фронта — «Мама, я вступил в партию, помолись за меня». Эти письма писали люди, отстаивавшие свое отечество от врага, а что же тогда сказать о тех, кто сомневался в своей правоте, в своем выборе, или преступил клятву. И тем более о тех, кто утолял свою злобу, кто полностью погряз в кровавом безумии…
Гречневая каша Поповичу удалась как никогда, а с единственной оставшейся банкой консервированных сосисок она пошла просто на «ура».
Ели молча, обжигаясь и дуя на ложки. Затем неторопливо пили чай, медленно курили и молчали. Да и говорить-то по большому счету было незачем, и так все, что было нужно, уже обсудили и приняли решение.
Потом Путт поднялся, кивнул и, забрав бушлаты, легко выпрыгнул в окно. Тем же путем отправился и Попович, прихватив завернутый в полотенце котелок с горячей кашей, жестяную кружку и чайник для Шмайсера, который вызвался быть несменяемым часовым. А потому Попович просто таскал ему пищу, подменяя на полчаса времени. Но сейчас он вернулся быстро, ведь его заменил там в этот раз Путт.
— Ложись спать, Лешка, на тебе лица нет от усталости. Нелегкое у нас было времечко, — Фомин указал на сено с накрытым поверху бушлатом. — Будить до утра не буду, а потому выспишься.
— А ты как, Федотыч? Тяжело всю ночь бдить.
— Я весь день проспал без задних ног, выдрыхся хорошо, так что совсем спать не хочу. Ты ложись, не беспокойся, не просплю чекистов. Ты бы знал, как я хочу с ними свидания! Ты-то тоже хочешь им кровя пустить, а? Казак ты лихой, орел степной? Чего молчишь?
— А чего говорить? — согласился с ним Попович. — Сам все знаешь! Да! Я казак! А отец мой священником станичным служил. Так они его, в надругательство и хулу великую, с кобылой в церкви силком повенчали, связанного, и рот заткнули. А в храме Божьем конюшню устроили. Я только поэтому и фамилию себе взял Попович! А свою прежнюю уже и забыл… Знаешь, Федотыч, что такое расказачивание? — он сжал до хруста кулаки. — Это когда всех, без разбору, до последнего… До последнего…
— Леша! — Фомин положил ему ладонь на плечо. — Не терзай себя! Ничего ты не вернешь… И никого…
— Больно мне! — Попович с силой сжал виски. — Как жить дальше?
— А так! — Фомин закурил, прищурился, разглядывая дорогу. — Ты своей жизнью их жизни за них живешь! И поэтому скулить не должен! Леша, — он пристально посмотрел Поповичу в глаза и сказал чуть слышно: — Мы отомстим за всех! Ты только подожди…
— Я жду встречи с ними! С нетерпением жду! — прошептал Попович, и такая неприкрытая, лютая злоба дышала в его словах, что Фомин мысленно помянул тех, на кого она могла выплеснуться.
Казак больше ничего не сказал, лег на сено, повозился немного, устраиваясь поудобнее, положив под руку автомат. Не прошло и пяти минут, как он уже спал, без храпа и тревожащих душу сновидений.
А Фомин молча сидел, глядя на темно-серое небо через окно. Ночь была светлой на удивление. Для него стало ясным, что попали они намного севернее Брянщины, ибо только в этих краях летом такие светлые ночи, а если попасть еще ближе к ледяным широтам, то и ночной темноты совсем не будет, так, только легкие сумерки. Там время долгого полярного дня…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.
Демоны революции
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Близ Перми
(12 июня 1918 года)
— Вставай, Лешка, гости пожаловали! — еле слышный голос Фомина на Поповича подействовал, как большой колокол звонницы.
Казак вынырнул из сна так же быстро, как пузырь воздуха вылетает из воды. «Гости»! Наконец-то прибыли — и остатки безмятежного почивания окончательно исчезли. Попович быстро вскочил на ноги, сразу же ухватил автомат в руки и передернул затвор.
— Не шуми, слушай! — хоть и тих был шепот, но вот голос слегка, на самую малость возбужден.
Видно, что Фомин ожидал гостей с растущим и жадным нетерпением. И вооружился снайперской винтовкой, а не привычным для него ППС, хотя автомат лежал рядом, под окном, на расстоянии руки.
Шум двигателя становился все слышней и слышней, а по завыванию мотора Попович определил, что едет грузовик. Алексей посмотрел на Фомина, и тот, поймав взгляд, сделал характерный жест и прошептал: