Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
Он выложил на ящик смятую папиросную коробку и расправленный газетный листочек. Фомин быстро взял пачку в руку — знакомое по прошлой, далекой жизни название сразу бросилось в глаза.
— Эти папиросы при советской власти не делали. У нас тогда шутили, мол, папиросы «Лира» — это все, что осталось от старого мира.
— А вот и бумажка от какой-то газеты. Видать, ее на самокрутку хотели пустить, но ветер вырвал и в колодец шахты забросил! — громко произнес Путт и внезапно осекся. Капитан напряженно уставился в обрывок, даже подвинулся ближе к керосиновой лампе.
— Здесь текст какого-то объявления. Сейчас прочитаю: «В домовых комитетах провести регистрацию всей излишней площади для уплотнения до 12 марта сего…» Твою мать!
— Ты чего?! — вскочил Шмайсер.
— Какой год? — вскричал Попович.
— То ли восемнадцатый, то ли девятнадцатый год, — раздраженно произнес Путт, — нижняя половина цифры оторвана, а сверху что-то полукруглое рассматривается. Сами глядите.
Бумажка резво пошла по рукам — вначале ее осмотрел Попович, потом Шмайсер, и последним взял Фомин. Танкисты молча уставились на него, словно он для них стал главной и решающей инстанцией.
— Скорее, это восемнадцатый год, — медленно произнес Семен Федотович, — ибо к девятнадцатому году всех буржуев давно уплотнили подселением в квартиры. И последующим выселением «эксплуататоров». Когда Гражданская война началась, с ними не церемонились.
Прошло более четверти часа, когда тихим голосом заговорил Путт:
— Что мы будем делать в этом времени? Опять воевать?
— Не забегай так далеко, Андрей. Что мы будем делать позже, будем позднее и решать. Сейчас у нас задача одна-единственная — как нам из этой шахты на поверхность выбраться. Уж больно мне хочется на солнышко с небом взглянуть. А, ребята?
Двое кивнули, а вот Попович после короткого размышления негромко сказал:
— Шахтный колодец метров двенадцать, по крайней мере, не больше пятнадцати будет. Я на трупы поднимался и вверх смотрел, хотя запах был, я вам скажу, такой… В стенках штыри железные торчат, в руку толщиной. Видать, ранее на них лестницу крепили. Сверху над отверстием какое-то сооружение стоит, на лебедку похожее. Я заберусь, потом поднимемся сами и вещи с оружием вытянем…
Фомин замолчал, потер пальцем переносицу и задумался. На него смотрели напряженно, понимали, что он не сказал главного, затаенного. И Фомин, закурив папиросу, продолжил тихим голосом.
— Хорошо, так и поступим! И еще одно — если под утро красные явятся, чтоб людей новых скинуть, вы их с пулеметов порешите… Мало ли что. Я жизнь пожил, а потому могу и в шахте смерть принять. Чуть что, бросайте меня здесь и уходите. И не смотрите так — в жизни по-всякому бывает, а в обиде на вас, сынки, я не буду. Вы уж там, наверху груз принимайте, но, главное, по сторонам хорошенько глядите, а я тут сам управлюсь!
— Не говори так, ваше высокоблагородие! — с кривой улыбкой произнес Путт. — Мы тебя бросать не станем, вместе пришли, вместе и выберемся. Так, ребята?
— Только как ты, Семен Федотыч, цеплять там все будешь? Там же запашок такой стоит…
— То наших братьев поубивали, и смерть они мученическую приняли. А запах перетерплю, не в первый раз… Да и…
Фомин горестно махнул рукой и замолчал. После долгой и тяжелой паузы, закончил странными словами:
— Мертвые сраму не имут…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
— Это ж сколько мы перетаскали? Хорошую ты себе лежку смастерил! Так бы ты при любом раскладе ушел бы на остров и сидел отшельником! — Шмайсер ухмыльнулся. — Не меньше трех тонн добра ты в пещере спрятал! А, Федотыч?
— Двух не будет, Федюня! Но ты прав, запасался я надолго, ведь кто его знает, как могло все обойтись! Всего семь саней я через гать перевез. Оружия на полтонны, причем только ДШК со своим станком чуть ли не половину груза составляет. Патронов два десятка ящиков — а это еще восемь центнеров. Остальное набирается по всякой всячине — еда, утварь и прочее. И еще с центнер мы сами на остров принесли в рюкзаках да вещмешках.
Они лежали на импровизированном ложе, в штольне, в пятидесяти шагах от колодца — сюда запах тлена не доходил или до такой степени уже приелся, что не замечался. Весь груз сложили штабелем у самой шахты, в трех шагах от груды мертвых тел. Сейчас танкисты отдыхали — Попович спал, Шмайсер, Фомин и Путт тихо переговаривались.
— Эх-ма, — сладко потянулся Попович, — поспал, теперь можно и на чистый воздух подняться. Чего нахмурились, отцы-командиры? Мы живы, а что еще для счастья нужно?
— Перекусишь? — вяло поинтересовался Шмайсер, а Фомин улыбнулся — танкисты не потеряли способности нормально мыслить и общаться в сложившейся ситуации.
— Охоты нет, — отрезал механик и покосился в сторону колодца.
— Ты только осторожнее лезь, — настойчиво попросил Фомин. — А наверху тем паче. Учти, еще темно, только рассветает. Ты один там ничего не предпринимай, дождись ребят. Понятно?
— Все мне ясно, Семен Федотович, — терпеливо ответил Попович, которому до сна уже дали добрую сотню поучений.
Но понимал, что беспокоятся за него, а потому не протестовал. Лезть вверх первым ему придется, не им, и все шишки на него повалятся. А потому казак потянулся, чувствуя, как играет в нем немалая сила, и улыбнулся.
Он начал приготавливаться к подъему, прицепил к поясу веревку с петлей, при помощи Шмайсера прикрепил свернутую бухту из вожжей, закинул за спину ППШ.
В карманы танкового комбинезона запихнул два круглых магазина по 71 патрону и две «лимонки», больше брать не стал — лезть по стенке и так тяжело будет, а каждый лишний грамм только усложнит восхождение. К тому же, если красных будет мало, то автомат сделает свое дело и тремя магазинами, а если много, то не поможет и ящик патронов.
Немного попрыгал, помахал руками по сторонам — ничего не мешало. Ободряюще улыбнулся сотоварищам и пошел к колодцу. Все трое отправились за ним вслед, просто сидеть на месте и ждать они не могли.
Первым на груду трупов вскарабкался Попович, чувствуя, как хрустят и прогибаются под его ботинками человеческие тела. Но никаких эмоций он не проявлял — то, что ждет впереди, могло закончиться для него плохо. Одно неудачное движение или соскользнувшая с костыля петля — и недолгий полет вниз закончится скорой смертью.
— Мужики, вы уж не лезьте со мной на эту… кучу. Если сорвусь, то вам кости переломаю.
— Дуй давай, отговорки не строй! Не учи ученых, — грубовато произнес Путт. — Если сорвешься, то на плащ-палатку поймаем.
— Вот она, — поднявшийся следом Шмайсер потряс крепкой тканью.
— А если не поймаете?
— Тогда моя плащ-палатка целой останется! — философски ответил ему Шмайсер и пожал плечами. Однако его шутка успеха не имела, слишком не подходящая была для нее обстановка. Как-то не приняты на погосте шутки…
Сильные руки подбросили Поповича вверх, и он уцепился рукой за один костыль, а ногой оперся на другой. Глянул вверх — темное небо манило его к себе, там чистый воздух, там идет жизнь, а в этом подземелье он чувствовал себя заживо погребенным.
К его великому удивлению, подъем оказался намного легче, чем они предполагали. Костыли — железные ржавые штыри в руку толщиной, с большой толстой шляпкой в блюдце, — были забиты в стену с равными промежутками, длиною в локоть. И главным было то, что торчали они на двадцать сантиметров из стены, можно было поставить два ботинка рядом.
Вниз он не смотрел, его тянуло к себе небо, которое с каждым костылем становилось все ближе и ближе. Единственное, чего Попович боялся, так это только если два костыля подряд будут отсутствовать в стене.
Вот тогда придется сильно рисковать, забивая в стенку граненые штыки от трехлинеек, благо и топор с собой прихватил. Но если на самом верху костылей будет вывернуто больше, то тут только молиться останется — штыков у него было всего два.
А потому, взбираясь по стене, Попович постоянно смотрел на костыли, что большими грибами торчали вверху — их цепь не прерывалась и была хорошо видна в предрассветных сумерках.