Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

— А он нам и намекает — будете долго воевать, останетесь без Сибири, отсюда же ведь все российское золото и серебро, и до двадцать третьего года мучиться будете. Все ж равно с капиталистами торговать станете, сдохнете ведь, на кровь посмотрите.
— Похоже, ты прав, — задумчиво вздохнул Бокий. — Но как мы убедимся, что докопались до истины…
На станции загремело, стекла задрожали, а одно разлетелось. В комнату хлынули клубы морозного белого воздуха. Дверь чуть ли не слетела с петель, в комнату ворвались дежурившие чекисты.
— Егеря прорвались почти к станции, товарищ Мойзес. С батальон, не меньше. С ними идут японцы, примерно две роты. Бешено атакуют, с гаубиц начали бить. Снаряды чуть ли не в три пуда рвутся.
— А вот тебе и ответ, Глеб. Или ты думаешь, что все случайно? Нет, это он намекает — если не договоримся по-хорошему, то я под японцев лягу, зато они вас пинками вышибут!
— Надо срочно телеграфировать Янеку, он должен быть в курсе…
— И это передать куда надо, — Мойзес проворно сгреб со стола монеты и орден, уложив все в коробочку. — А отправлять придется с Новониколаевска, и то, я думаю, мы там надолго не задержимся.
— Не про то говоришь, товарищ Мойзес. Нам сейчас отсюда рвать когти нужно, а то твой знакомый бешеный пес в клочья порвет. Поехали, Лев, нас давно сани ждут!
Красноярск
Бутылка коньяка была давно выпита, а новой так и не появилось. Денщики быстро прибрали посуду, и теперь «императорский квартет» чаевничал у горячего самовара. Стол был накрыт фарфоровыми чашками, стеклянными вазочками и расписными блюдцами — Ермаков только покачал головой, узрев на столе знакомое варенье из разных ягод. Наверняка Алевтина Михалева постаралась, снабдила свою подружку разными домашними вкусностями. То-то у Ивана рубашка малиной была заляпана.
Константин почти отдыхал — все вопросы и проблемы были отрегулированы, необходимые решения приняты. Как он и рассчитывал, совместно работать с царем и двумя «пришельцами» оказалось сплошным удовольствием — мало того что они единомышленники, он никогда не думал, что может сдружиться с людьми за столь короткое время. Но вообще-то на войне так и бывает — пройдут иной раз сутки, а с человеком спаяешься на десятилетия…
— Костик, ты мне обещал ответить честно на вопрос!
— Обещал, значит, отвечу, Мики! — Ермаков поставил чашку с чаем на блюдце и потянулся за печеньем. Хорошая сдоба, домашняя, в дороге долго хранится. Да и сын любит кусочки таскать.
— Что должно было случиться с моей семьей, если я был бы убит в Мотовилихе?! — Вопрос прозвучал с лязгом затвора, и Константин содрогнулся. Он уже знал, что произошло в это время, но как ответить правду, после которой Михаил Александрович начнет корить себя всю жизнь.
— Ты дал мне слово! — Глаза царя жгли угольями, и Ермаков вздохнул, решив положиться на судьбу.
— После твоей смерти, Мики, жену отпустили в Англию, к сыну. Через десять лет Георгий Михайлович разбился в автокатастрофе, но он никогда не предъявлял своих прав на престол. Жениться он не успел. Ваша жена со временем истратила все, продала ваши ордена и замок в Англии, дожила до глубокой старости и умерла всеми забытая, в нищете. Ваши родственники полностью сторонились ее и сына.
На последних словах Михаил Александрович побледнел, и чуть дрожащими пальцами достал папиросу из коробки. Шмайсер торопливо зажег спичку, дал прикурить венценосному другу. На добрые пять минут воцарилось молчание, которое нарушил тихий голос Фомина:
— Почему большевики ее отпустили? Ведь никого из Романовых, кто попал к ним в лапы, в живых не оставили.
Шмайсер лишь недоуменно пожал плечами, а Михаил побледнел еще больше, хотя казалось, что это невозможно.
— Костя, ты знаешь почему?
Ермаков пожал плечами, но внутри напрягся — сам вид царя, его бледность, пронзили догадкой — а ведь в той статье, что прочитал за месяц до своего исхода сюда, по всей видимости, написали близко к истине.
— Ты говори, не молчи, чего уж, — прозвучал глухой голос Михаила Александровича. — Говори, я хочу, чтобы ты стал моим другом, а потому между нами не должно быть недосказанного.
 
— Дело в том, что большевики отпустили вашу жену с сыном лишь после того, как в их руках оказались доказательства того, что ни при каких условиях они не смогут претендовать на престол. А иначе бы их просто убили. Ведь так, Михаил Александрович? Эти доказательства имелись?
Царь вздрогнул и утвердительно мотнул головой. Затем сделал характерный жест: «Ты не останавливайся, продолжай».
— Ваша жена написала некое письмо Гучкову, в котором обращалась к нему как к любовнику. И предлагала посмотреть фотографию сына, дабы тот убедился, кто есть настоящий отец. Ведь так, Мики?!
— Так, Костя, — неожиданно отозвался Михаил. — Мне дали прочитать это письмо…
— Как раз после отречения Николая, — перебил Ермаков, всем нутром понимая, что царь будет благодарен, если все расскажет он. Есть вещи, которые обманутому мужу тяжело вспоминать, а чтобы излагать словами…
— Они вас грамотно обкладывали все эти долгие годы. Алексей болен гемофилией, ты, вступив в морганатический брак, потерял право на престол. Революция не была внезапной, ее долго готовили, в том числе и люди из вашего окружения с братом. И нанесли тебе страшный удар — вот потому-то ты не стал императором. Так ведь?
— Да, мне было тогда очень тяжело.
— Ты испугался, что если это станет всем известно, то ты, как монарх, будешь ославлен, еще бы не понимать позора не только мужа и отца, но и императора. Чудовищный стыд, и ты решил его избежать. В тебе победил человек, и ты забыл, что отвечаешь за целую страну, державу. Тогда еще можно было выправить ситуацию, но ты растерялся и не знал как. А эти сволочи ударили тебе в спину. Потом ты простил жену…
— Да, я простил жену, — глухо отозвался Михаил.
— Потому что любил ее. И эта любовь погубила империю! — безжалостно закончил Ермаков. И неожиданно спросил: — Мики, а подумывал ты в Перми, чтобы где-нибудь укрыться, спрятаться. Ведь у тебя было где?
— Да. Мои туземцы меня бы не выдали. Я думал спрятаться или в Кабарде, или у текинцев. В песках Туркмении меня бы не нашли.
Странно, но царь стал прежним. Будто тот чудовищный стыд, что давил его все эти годы, растаял без следа. Он с благодарностью в глазах посмотрел на Ермакова, даже чуть кивнул.
— Дело в том, что твои убийцы оставили тела и сбежали. А когда вернулись, то Джонсон лежал на земле, а тебя не было. А потому есть большие разночтения в дальнейшем — то тела прикопали, то сожгли в Мотовилихе. Убийцы сами запутались, когда пытались себя выгородить. Но так как ты не давал о себе знать, то в Кремле дружно решили, что тебя нет в живых. Поверили твоим палачам — ведь кто-то из них лгал, но ведь кто-то говорил правду. Так, по крайней мере, и решили.
— А со мной что? — Голос прозвучал растерянно.
— Есть серьезные соображения, что ты укрылся у туркмен. И каким-то образом дал о себе знать барону Унгерну и атаману Семенову. Но время было упущено, они еле удерживали Забайкалье. Эта парочка отнюдь не легковерные люди, их посланцы добрались до тебя и получили твое согласие. Ведь в двадцать первом году Унгерн захватил Монголию и повел казаков на Забайкалье твоим именем. Но тогда силы были неравны, и он потерпел поражение.
А большевики со временем пронюхали правду, но прошли годы.
— И что же? — Фомин со Шмайсером спросили одновременно, опередив Михаила — тому было тоже интересно.
— Только недавно нашли фотографии, на них подписи. Отдали экспертам, а заодно и твой собственноручный манифест. А те дали заключение…
— Какое?!!! — все трое возопили в один голос.
— Писал один и тот же человек. Так что поздравляю — ты дожил до шестьдесят второго года, женился на туркменке, завел двух дочерей и сына. И был счастлив, судя по снимкам.
— Мы сейчас на карачках, большой кровью, выползаем из этого кошмара, Мики, — неожиданно взорвался Фомин. — Нам нужна преемственность власти. Наследник нужен! Это твой долг! Ты понял?!