Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
— Так дело в этом? А я чуть не поверил, что вы с Вологодским всерьез мутите, — облегченно протянул Михаил Александрович, распрямившись в кресле, будто с плеч упала тяжелая ноша.
— И хотел меры предпринять, — усмехнулся Ермаков, — вместе с Келлером. Только не отпирайся, это легко просчитывается. А потому делать нельзя, дурость на пользу не пойдет. Все ваши корпуса после Оби и заключения перемирия будут распущены, ибо наши «союзники» потребуют удаления несибирских войск. И мы это сделаем, а иначе какая вера у них будет в нашу независимость?
— И куда армию денем? — В голосе Фомина лязгнул металл.
— Как куда? — делано изумился Ермаков. — Каждой бригаде дадим определенный район, устроим там семьи, раненых, больных, увечных. Тех, у кого нужные специальности — инженеры, техники, квалифицированные рабочие, — устроим на работу, нам промышленность развивать нужно. А всех остальных сразу же вольем в сибирскую дивизию, что с данной губернии комплектоваться будет. Они станут костяком и быстро приведут наших крестьян в должный вид и образ мышления!
— А-а-а! — дружно потянула пермская троица, вытаращив глаза.
— Вот так надо делать, а вы кустарничаете. И «союзники» довольны будут, и у нас сразу четыре мощные дивизии появятся, по довоенным штатам, в 20 тысяч. А то наплодили корпусов и дивизий, на целых три армии генералов-дармоедов. Так вы за новую Сибирскую армию?!
— Я в тебе не ошибся, граф Келлер прав, у военного министра государственный ум. — Михаил Александрович засиял, как новый пятак.
— Нашли дурака! Мне эта власть нужна как корове седло! Я бы лучше своими бронепоездами командовал.
— А вот и нет! Почему как умный и честный человек, так от власти шарахается?! А как подлец и дурак, то в нее лезет?!
— Тебя, Мики, учили править нормальной страной. Никто не предполагал, что держава съедет с катушек. Ты и растерялся. А тут политиком надо быть — подлым и циничным, если потребуется. И ты обязан таким стать, на тебе держава и люди. И твой долг все исправить, дать нормальную жизнь. А мы тебе помощники. Знаешь главный девиз? «Не можешь — научим, не хочешь — заставим!» Последнее к тебе не относится, а потому не надейся отсидеться за нашими спинами, работать будешь за троих. Шучу, шучу…
— За пятерых, Мики, — угрюмо добавил Фомин. — Это твой долг!
— Я понимаю, господа! И спасибо! На вас надеюсь, на помощь вашу, на то, что от ошибок убережете! Господи! Но почему же таких людей не было у моего несчастного брата!
Маньчжурия
Иржи был счастлив — за эти двадцать часов его жизнь сделала крутой поворот, и он привезет в милую Чехию из далекой холодной Сибири красавицу жену. Любимую…
Его свояк Вацлав быстро закрутил дело с женитьбой — по прибытии на станцию надпоручник нашел священника и договорился о венчании. Возникли сложности — Настена была православной и отказывалась менять веру. Но золото решило сомнения, и их через час повенчали. Свадьбы как таковой не было — все присутствовавшие выпили по бокалу вина и разошлись, какая тут гулянка, война ведь, а в Приморье партизаны зашевелились.
В вагоне им с женой отвели отдельный отсек, повесили занавеску — получилась уютная комнатушка, первый его дом за эти долгие пять лет. И здесь будет их первая ночь, и, может, Настена понесет от него ребенка. Это было бы здорово. А потом будет долгое плавание, оно станет их свадебным путешествием, по всему миру. Полгода еще пройдет, пока они до Чехии доберутся, через все моря и страны.
Он вернется не бедным, с семьей, спасибо Вацлаву и Настене. Утром к Иржи пришел офицер, будущий родственник, и на ухо стал шептать такие слова, что Колер был готов хоть голышом побежать на венчание. Оказывается, Сибирское правительство щедро и сполна рассчиталось за отобранные у чехов эшелоны с добром. Очень щедро — каждому легионеру будет выплачено по сто долларов русским золотом. Увечным вдвое больше и на жену полсотни. И на детей столько же, пусть даже ребенок в животе у матери.
Иржи заерзал на мягком тюфячке — он жаждал познать жену и надеялся, что до отплытия из России она забеременеет. Детей ведь все равно придется заводить, но лучше это сделать раньше, несколько сотен крон для их семьи лишними не будут. А рука, как правильно вчера женушка заметила, в этом деле не очень и нужна. «Главное» у него цело и в полном порядке.
Занавеска отдернулась, и в отсек вошла Настена, осторожно, стараясь не шуметь, ибо в соседних купе раненые и больные уже спали — ночь охватила своим темным покрывалом китайскую станцию.
— Ты ждешь меня, муж мой? — Теплые девичьи губы впились, Иржи задохнулся от поцелуя и вспыхнул летним костром. Его рука принялась мять тугое девичье тело, а нутро от этих прикосновений распалялось все больше.
— Потерпи чуток, дай косу расплести, ведь в последний раз такую носила, — ласковый шепот жены унял дрожащего от возбуждения мужчину, и он остановил немудреную ласку.
Чех дальше просто спокойно лежал, и на место вожделения потихоньку пришла нежность — чувство, которое он знал только в детстве, ласкаясь к матери, маме. Иржи смотрел, как жена скинула одеяние и в длинной ночной рубашке присела к нему на топчан.
Девичьи пальчики проворно расплетали длинную толстую и тяжелую косу, и сердце солдата стало разрываться от умиления. Он только шептал про себя: «Это моя жена, моя награда за все страдания, за все эти годы».
…Настена глотала текущие по щекам слезы, на душе было горестно и страшно. Этот парень, изуродованный ее соотечественниками, сейчас станет ее мужем. Она будет уважать его, а может, и полюбит. Бабушка недаром говорила, что стерпится — слюбится. Он станет ее мужчиной, первым мужчиной. И она сделает все, чтобы он забыл об ужасах в этой стране, из которой она сама давно готова бежать куда угодно, лишь бы далеко. И рожать детей, пестовать их, растить. Их общих детей…
И отринуть, забыть как кошмарный сон, те пьяные похотливые рожи, тот вонючий козлиный запах отроду не мытых тел, то тупое безжалостное самодовольство похотливых самцов. Когда ее с сестрой, с другими гимназистками, «социализировали» во благо революции и две недели насиловали, рыгая на юные тела. Революция же ведь дело общее, а потому и бабы должны быть общие — так им вещал комиссар, и первым терзал девушек, почти девчушек. Они погибли бы, если бы чехи опоздали. Но «братушки» пришли вовремя и подняли на свои граненые штыки всю эту сволочь, хамов, возомнивших себя вершителями судеб.
Вацлав Глинка подобрал их с сестрой, истерзанных и полубезумных. Устроил сестрами милосердия, долго и бережно ухаживал за Ольгой и только через полгода сделал ей предложение, презрев те гнусности, что были в прошлом. Так и сказал ей — ты-то в чем виновата?! Это они — сволочи!
А у Иржи глаза ребенка, и даже если он когда-либо узнает, что с ней сотворили, то поймет, не осудит. И хотя она женщина, но он-то для нее первый, и она для него станет всем…
— Любый мой, милый. — Девушка отчаянно бросилась в объятия солдата. — У нас будет все хорошо, все. У нас будут дети. Уедем отсюда, и все забудется. Милый мой, любимый!
…Иржи лежал на топчане, бережно прижимая к себе рукой жену. Любимую жену, что тихо спала на его плече, чмокая пухлыми девичьими губами. А память услужливо показывала ее прокушенную губу, и он снова слышал Настин тяжкий стон, искаженное от сладостной боли лицо. Капрал чувствовал, что он у нее первый, но было еще какое-то смутное подозрение — не такой он и дурак, чтобы девственницу от женщины не отличить.
И тут его пробил холодный пот, за секунду он покрылся мурашками — капрал вспомнил тот забытый русский городок, в который ворвались чехи полтора года тому назад, летом восемнадцатого. И страшные картины предстали перед ними — большевики обобществили всех женщин и девушек, и несколько недель в городе творилась настоящая оргия. Он вспомнил, где видел первый раз Настену — истерзанную, с обезумевшим взглядом.
Тогда Иржи мимолетно пожалел ее и забыл. В руках была винтовка, а впереди война. Но сейчас капрал вспомнил…