Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)
— Ты не удивлен? — только и спросил Смирнов, криво улыбнувшись. — Тогда добавлю, что Саблину удалось увести с Николаевских верфей недостроенные на плаву корабли, среди которых крейсер «Адмирал Нахимов», два «ушаковца», «барсы» и прочие корабли и суда. И списочек приложил, господин командующий, отрапортовал.
— Миша, не ехидничай. Я действительно не понимаю причину твоего ерничества, когда нужно радоваться. Одессу не удержали, это плохо. Но армию и корабли увезли, что не может не радовать.
— Я и радуюсь, Александр Васильевич. — Смирнов сразу стал серьезным, с лица словно смахнули кривую ухмылку. Он расстегнул карман кителя и достал листки бумаги. Положил на стол.
— Это моя телеграмма Саблину, отправленная еще до Нового года, я еще был морским министром. А это его ответ, прочитай. Он искренне удивляется моей прозорливости, что меня и взбесило.
Колчак взял два листка и впился в них взглядом. По мере чтения лицо адмирала вытянулось, а брови выгнулись. Изумление было настолько велико, что даже хваленая английская выдержка, привитая гардемаринам в Морском корпусе, дала сбой.
— Мне понятны корни твоего «предвидения», Михаил Иванович. — Лицо Колчака стремительно побледнело, затем вспыхнуло от ярости.
— Он знает о событиях задолго до того, как они произошли, и даже тогда, когда генералы не только колеблются в принятии нужного решения, но еще не думают над таковым. Да еще Константин Иванович странным образом заглядывает через плечо в дела румынского кабинета, зная об их декларациях за две недели до обнародования таковых.
Листки были скомканы и зашвырнуты в угол, Колчак вскочил с дивана. Смирнов быстро привстал с кресла, стараясь успокоить друга и бывшего начальника — у того началась знаменитая истерика. Но каким-то невероятным усилием воли вице-адмирал взял себя в руки и так резко опустился на диван, что кожа обивки протестующе скрипнула.
— Знаешь, Миша, что мне сказала Анна Васильевна за полчаса до твоего прибытия? — Голос Колчака стал ровен, будто припадка не было и в помине. И адмирал коротко, рублеными фразами, передал содержание ее слов. Смирнов вытер пот со лба.
— Так-с… И что сие означает?
— Многое, Миша, очень многое. В расстройстве или сильной усталости наш генерал проговаривается, и тем дает возможность поразмышлять над загадкой. Он обронил про «Нагато» и «Муцу», обмолвился про свой настоящий возраст, а это почти на десять лет больше, чем в послужном списке. Вот так-то, Михаил Иванович.
— Тогда, выходит, — лицо Смирнова ожесточилось, — что он мне… Что он нам лгал?!
— Ты торопишься с выводом, — Колчак, напротив, полностью успокоился и, протянув руку к портсигару, взял папиросу. Чиркнул спичкой, прикурил — пальцы адмирала не дрожали, движения были уверенными.
— Он не лгал нам, Миша! Он просто не говорил всей правды! А это совершенно иное, ты сам понимаешь! Вспомни наш разговор с Николаем Георгиевичем?! Ведь он первый уловил неясности, когда произошел его конфликт с ротмистром в Порт Байкале! О чем и рассказал нам весьма подробно, и не скрывая своих изысканий.
— Капраз Фомин тогда был не прав…
— Дело не в том, Михаил Иванович. Видишь ли, уже тогда многим бросилось в глаза, что ротмистр Арчегов и генерал Арчегов два совершенно разных человека, отличных от друг друга по разговору, поведению, образу жизни да знаниям, в конце концов.
— Подмена? Брат-близнец?! — Смирнов пожал плечами. — Зачем все это? И в поезде? Где люди знают его как облупленного! Да жена та же? Что она, новая Марина Мнишек, чтоб за очередного «Лжедмитрия» замуж выходить? Извини, Александр Васильевич, но я общался с Ниной Юрьевной не раз или два, на свадьбе у них был…
— Я не говорил о подмене. — Голос Колчака менялся, как ветер, от «свежего» до штиля. — Ты слышал о людях, одержимых бесом?
— Ты хочешь сказать…
Смирнов оторопел и с некоторым испугом посмотрел на Колчака. Тот поймал взгляд друга и рассмеялся.
— Не то, что ты подумал, совсем не то! Ты же с ним в церкви был, там и я в свое время венчался. — На последних словах адмирал нахмурился, он если не любил, то очень уважал свою жену.
— Так что лукавый ни при чем! Я случаи припомнил о непризнанных гениях, что свои открытия задолго до их появления в жизни сделали. И будущее предсказывали, причем верно. Это было либо великое озарение, которое и Откровением назвать можно, либо…
— Либо в их теле оказалась совсем иная душа, — Смирнов закончил за друга мысль и пристально посмотрел на него. — Ведь если люди могут быть одержимы, то почему не сделать противоположное допущение, тогда все получит определенное объяснение.
— Если только нас самих безумцами за это не сочтут, — хрипло рассмеялся Колчак. — Но в том-то и дело, что такое невозможно, а потому генерал чувствует себя огражденным надежным щитом.
— И кто он такой тогда?
— Давай вместе подумаем, Миша. — Адмирал потянулся за папиросой. — Знает то, что сейчас знать просто невозможно. А это все говорит о том, что Арчегов попал к нам из будущего…
Иркутск
— Да уж, такого в моей жизни еще не было, — задумчиво проговорил военный министр, глядя на здание штаба Иркутского военного округа, где по нынешнему, весьма неприхотливому времени разместилось дополнительно и военное министерство, и генеральный штаб.
— Со «звездой» я служил, с «крестом» приходилось. Два раза побывал под «полумесяцем». А теперь с израильской «звездой Давида»?! Такого еще не было! Как же я раньше не обратил внимания?!
Ермаков задумчиво посмотрел на «библиотеку», как привык называть здание по той жизни. На фасаде здания желтела шестиконечная звезда.
— Никогда б не подумал тогда, что в ней на семьдесят лет раньше был окружной штаб?! Дела…
Он оглянулся — знакомого здания цирка за спиной не высилось, зато здание суда присутствовало. Видно, любят юристы преемственность, на старых местах обживаться. И «дворец пионеров» стоял, как всегда, только весь изрядно потрепанный от революционного лихолетья.
Вернее, дом купцов Второвых. Был еще и их знаменитый «пассаж», как раз напротив, на другой стороне, но там пепелище — сгорел два года назад во время боев в городе. А на этом месте должно возвышаться в будущем высокое здание «аграриев», но его, понятное дело, не имелось.
Константин стоял посередине улицы, которую в его времени назвали именем народовольца Желябова, того самого, что приложил руку к убийству императора Александра 1 марта 1881 года. В душе росла ненависть к прежнему. Это надо же — именами убийц и террористов улицы называют, и мертвой хваткой за эти проклятые Богом и людьми имена держатся, вернуть старинные, исконные, не желают. Денег, мол, нет, на переименования. «Бабки» давно разворованы чиновниками.
А потом удивляются — как же нам с террористами бороться. Вот с этого бы и начинали — улиц в одном Иркутске было пруд-пруди — Перовской, Желябова, Халтурина и прочих «пламенных» революционеров, что всю страну в пепелище, духовное и материальное, превращают. На костях и горе людском шабаш свой проводят…
— Не выйдет! — Ермаков от омерзения сплюнул, и широким солдатским шагом направился к предупредительно открытым перед ним дверям. За ним шла охрана, к которой за эти две недели он уже привык. И ни шагу без нее уже не делал, хоть и посмеивался в душе. Но пререкаться с Вологодским на эту тему не стал, премьер-министр после «покушения» стал другим, жестким и волевым, и работать с ним одно удовольствие.
Интеллигенция просто преображается, когда вместо привычной дискуссии с оппонентами она по морде плюху получает. Большинство покорно утирается, шепчет в спину — «сам дурак» да строит в мозгу планы изощренной мести, которые так и остаются на бумаге. Но может втихую напакостить, если есть возможность сохранить инкогнито.
И лишь немногие отвечают на удар ударом, те, в ком жив дух, идущий от корней и не замутненный политкорректностью и трепотней. В это время, а Константин мог сравнивать, таких интеллигентов намного больше, причем тех, кто стоит именно на государственных позициях, и не заглядывает в рот Западу, как делают те, выпрашивая очередные тридцать сребреников, кои камуфлируются названиями фондов, грантов и прочего. Политкорректность, мать ее, когда предательство Родины именуют выбором оптимального решения, а роющихся на помойке голодных стариков в упор не замечают. Зато у них в ходу «благотворящее рыночное развитие» и «животворные демократические преобразования».