Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

Это стало последней соломинкой, той, которая по пословице, надломила хребет верблюда. Красные начали отступать обратно в тайгу, втягиваясь змеей. Казаки их не преследовали, а занялись своим любимым делом — сбором трофеев. Мейбом хотел отдать приказ о преследовании отходящего противника, но был остановлен знакомым до боли голосом.
— А вот контратаковать не надо, Федор Федорович. Пусть отойдут, перегруппируются. И попробуют еще раз. Грабли на то и существуют…
— Для дураков инструмент сей наипервейший! — Молодой голос вклинился, и его Федор узнал сразу. Старый сослуживец со времен занятия Казани в 1918 г., ставший недавно генерал-майором. А вот Мейбом так и был эти два года гражданской войны всего лишь капитаном, категорически отказываясь от производства в следующие чины. Только монарх имел на это право, на его взгляд, но, придерживаясь принципов, сам Федор Федорович понимал, что чин генерала стал для него недосягаемой мечтой.
Обернувшись, он подчеркнуто почтительно козырнул двум генералам, с которыми был давно знаком, с Волги, когда там воевали под красной тряпкой КОМУЧа, та еще была эсеровская говорильня. Каппель был тогда подполковником, а они с Сахаровым капитанами. Вспомнил, и тут же резануло по душе — только сейчас Федор разглядел, что на генеральских погонах Владимира Оскаровича не три привычные звездочки, а две.
Можно было подумать, что с плеч они одновременно отвалились, только почему тогда Сахаров перед ним стоит в пустых полковничьих погонах на потрепанной шинели, а не в своих, с зигзагами.
Увидев ошеломленный взгляд Мейбома, взирающего в растерянности на их погоны, Каппель и Сахаров раскатисто рассмеялись. И со смешком командующий корпусом проговорил:
— Сибирское правительство постановило вернуться к императорскому чинопроизводству. А потому офицерам, сражающимся с большевиками с 18-го года, но только в боевых частях, дано ускоренное производство на два чина за отличие, полковникам и генералам на один чин, но при наличии предшествующего производства в этот чин. Это решение уже одобрено его величеством, государем Михаилом Александровичем.
Последняя фраза адресовалась лично Мейбому — Каппель прекрасно знал, как тот относится к «колчаковской выпечке», и тем более к чинам времен приснопамятной эсеровщины, не к ночи будь она упомянута.
— Так что держите новые погоны, Федор Федорович. — Генерал достал из кармана пару полковничьих погон.
— Мои, сам недавно их носил. Они вами давно заслужены, а потому вручаю вам их от имени его величества.
Мейбом совершенно растерялся, а ведь такого с ним никогда еще не было, в любом бою он действовал с чрезвычайным хладнокровием. А потому он смог вымолвить совсем неуставное:
— Рад стараться, ваше превосходительство!
— Да, полноте, Федор Федорович, мы друг друга давно знаем, — Каппель огляделся по сторонам, но рядом с ними никого не было — офицеры и солдаты приводили вырытые в снегу окопы в порядок и, глухо ругаясь сквозь зубы, подсчитывали оставшийся боекомплект.
— Контратаковать без патронов — безумие. Только потери напрасные. Но положение резко улучшится на днях, буквально завтра-послезавтра. Наши части штурмом взяли Красноярск, дорога на восток, для подхода частей Сибирской армии от Иркутска, открыта. Патроны будут доставлены, и снаряды, и пушки. А здесь…
Каппель остановился, и пристально посмотрел на капитана. Тот понял, что сейчас услышит нечто важное, и не ошибся.
— Смотрите, Федор Федорович, с запада на восток есть только две параллельных дороги. Вдоль железнодорожной магистрали, где отступала 2-я армия, и переселенческий тракт, по которому отходили наши части. А также множество дорог, которые идут от сел к станциям. Получается своеобразная «лестница». — Генерал носком сапога изобразил на снегу нечто подобное.
— Красные далеко зарвались, у них потери в живой силе, нехватка боеприпасов — тылы ведь отстали. И вот что получается. Их 30-я дивизия полностью уничтожена под Ачинском нашим первым корпусом генерала Молчанова, ее начдив Лапин убит, — Каппель ткнул в самый конец верхней длинной направляющей. Потом коснулся противоположного конца и пояснил:
 
— Ижевцы и воткинцы сейчас идут сюда, на станцию Боготол, полсотни верст вперед. Оставляют сильные заслоны из пехоты и казаков на всех станциях, полностью перекрывая поперечные дороги. И как вы думаете, капитан, что произойдет в самые ближайшие дни?
— Красные окажутся в окружении, — Мейбому все стало ясно. Он восхитился дерзким замыслом. — Рокадные пути к магистрали закрыты, в тылу ижевцы, а с этой стороны тракта ударим мы. А их 35-я дивизия истратила в бесплодных атаках на Назарово последние патроны и понесла потери. Отступать некуда — с юга непроходимая тайга. Можно только рассеяться…
— Вы верно оцениваете положение, Федор Федорович. А потому ваш батальон завтра пойдет вперед, в авангарде корпуса. Это наша единственная кадровая часть, прежняя, ведь все остальные батальоны новые, сводные из бригад и даже дивизий. А потому дерзайте, полковник Мейбом!
Иркутск
В просторных краснокирпичных казармах, где размещались китайцы из 1-го Маньчжурского стрелкового батальона с приданной штрафной ротой, Ефим Георгиевич ощутил дуновение того старого, почти потерянного мира. Главных революционных примет — вони от загаженных полов и густого махорочного дыма — не ощущалось и в помине. Что и говорить, бывший «семеновский» генерал Скипетров свое дело знал туго, и поставленный командовать всей этой разношерстной сволочью — наемной китайской и разгильдяйской русской — сумел навести порядок, пусть и драконовскими мерами.
Именно эти его действия вызвали инспекцию правительства — сам Вологодский, по жалобе министра внутренних дел Яковлева, прибыл в казармы, приказав явиться и Сычеву как военному министру.
Однако Петр Васильевич, вначале недовольно морщившийся, глядя на трупы казненных дезертиров, получив необходимые разъяснения от военного юриста, признал действия Скипетрова обоснованными, ведь лица, объявленные в проскрипционных списках, могут быть казнены за малейшие преступления, коим безусловно является дезертирство и противодействие начальству, без суда и следствия, по приказу командира.
Вологодский только попросил убрать трупы, мол, не стоит так демонстрировать и в дальнейшем вешать только по ночам и тут же снимать, дабы не смущать обывателей.
«Да, уж», — решил про себя Сычев, — «общение с Арчеговым и Яковлевым премьеру явно пошло на пользу. От первого набрался жестокости, необходимой в это время, а от второго получил изрядную долю цинизма».
Скосив глазом на бывшего каторжника, Ефим Георгиевич тут же помечтал, видя, что на суку тополя, где качался на ветру висельник, найдется еще местечко и для этого хитреца. Веревку найти можно, а от щедрот своих кусок мыла добавить. Ради этого Сычев бы и недельку в бане не помылся.
Смущало поведение Яковлева — тот не скрывал своего удовлетворения визитом, и сейчас уже пошел в раскрытые ворота, где у правительственных автомобилей толпились обыватели и настороженно замерли несколько охранников. Вологодский чуть помедлил и, сопровождаемый двумя офицерами, пошел за главой МВД.
А сам Сычев не удержался от маленькой мести, от которой он не смог отказаться. Уж больно ненавидел военный министр атамана Семенова, этого мужлана с испитым лицом и грязными ногтями, и его окружение, в котором были одни бездельники и холуи.
— Я доволен вами, Леонид Николаевич, — со слащавой улыбкой обратился он к Скипетрову, который бросил на него ненавидящий взгляд, но молчал, скованный по рукам и ногам субординацией.
— Если отличитесь, то я поставлю вопрос о присвоении вам вашего давно заслуженного чина… Подполковника!
И тут же милостиво улыбнулся бывшему генералу, который мгновенно побагровел и раздулся, как болотная жаба, от еле сдерживаемого бешенства. И руки не подал Сычев, демонстративно показав Скипетрову надетые перчатки. Вот так-то, пусть знает свое нынешнее место бывший помощник атамана Семенова. И стало Ефиму Георгиевичу на душе приятно — унизив выскочку, он отомстил за давнюю обиду.