Попаданец на гражданской. Гепталогия (СИ)

И тут же прогремело второе известие, потрясшее разом весь город, — в Иркутске пришедшее к власти Сибирское правительство признало царем Сибирским, с сохранением права на императорский титул, великого князя Михаила Александровича. Известие, что царь жив, а вся армия ему присягнула и уже идет штурмовать Красноярск, моментально взбудоражило весь город. Словно большой булыжник с чудовищной силой метнули в коровью «лепеху» — брызги во все стороны полетели!
Вышедшие из подполья большевики с наиболее упертыми «красными», с упрямством, достойным лучшего применения, твердили о самозванце, и с самоотверженностью Сизифа строили укрепленные позиции на западных рубежах, вытягивая тяжелую артиллерию. Вот только ряды желающих повоевать за них таяли словно брошенный на горячую печку лед.
Эсеры, земцы и прочие «розовые» от одной мысли, что сейчас их будут лупить в хвост и гриву сразу с трех сторон — запада, востока и внутри города, — заметались как в Камаринской. Кто-то горланил о революционных завоеваниях, но их мало слушали. Большинство разом замолчало, будто в рот воды набрало. И, как умелые хамелеоны, стали совершать чудеса мимикрии — розоватые оттенки всех цветов стали стремительно белеть, словно грязные подштанники после хорошей стирки с кипячением.
Вошедшие в город партизаны Щетинкина и Кравченко разом забурлили, словно теплое дерьмо, в которое щедро сыпанули дрожжей. Мозги у крестьян окончательно съехали набекрень — ведь их подняли на восстание именами царя Михаила и великого князя Николая Николаевича. А теперь призывают с царем драться? Ну уж нет — кое где уже слышалась стрельба и дикие, душераздирающие вопли жестоко истязаемых большевистских вожаков. Как же — обманывать грешно! Не хватало еще малой искры на бочку с порохом — вот тогда партизанская вольница бросилась бы громить город, не разбирая политические окраски обывателей.
Самые умные, вернее трусливые, что всю войну отсиживались по укромным местам, совсем затихарились. Бежать из города некуда, запросто попадешь из огня да в полымя…
— Что делать?! Что делать?! — Генерал выплевывал из себя извечный русский вопрос и метался по кабинету. Он осязаемо ощущал, как на его шею накидывают веревку, даже тер ее ладонями, стараясь прогнать ужасное наваждение. Судорожные мысли метались в голове, но спасительной из них не находилось. Он даже бросил взгляд на револьвер, но тут же отказался от позыва — не для того он пытался сохранить себе жизнь, чтоб так ее закончить…
— Ваше превосходительство, разрешите? Позвольте, я сниму шинель, а то в комнате жарко.
Голос адъютанта Потоцкого вывел генерала из панического состояния, и Зиневич привычно кивнул. Тот быстро повесил шинель, и «командующий» захлопал ресницами от удивления — на офицере была надета польская военная форма, вернее, английская, но с атрибутикой Войска Польского, с красно-белым шевроном на рукаве. И на меховой зимней шапке раскинул в стороны свои крылья белый орел Пястов.
— Как это понимать, капитан?!
— Поручик, пан генерал. Всего поручик. Со вчерашнего дня я на польской службе, вернулся, так сказать, в лоно исторической родины.
— Так, — задумчиво протянул Зиневич, и его сердце учащенно забилось. Он впервые почувствовал, что шею уже не давит невидимая петля, и надежда на спасение ожила в душе.
— Да и вам, ваше превосходительство, не мешало бы вспомнить свое польское происхождение.
— Даже так?! А что это даст мне? Вы говорите от себя лично или…
— Я пришел по поручению полковника Валериана Чумы. Согласитесь, ваше превосходительство, но ситуация сейчас несколько двусмысленная. Вы, испытывающий внутренние симпатии к монархии, вынуждены командовать этим революционным сбродом. А между тем впервые появилась возможность опереться на твердое государственное начало и избавиться от большевиков, хотя бы путем независимости Сибири.
«Желательно бы. Но я не могу командовать этой вольницей, того и гляди, что они меня сами… Того… А чем не выход?!» — генерал почесал переносицу, пребывая в раздумьях. Он уже понял, куда клонит его бывший адъютант, а ныне польский офицер.
 
— Вы можете поднять за императора свой 4-й Енисейский полк, где солдаты еще вам верят. — Голос Потоцкого был вкрадчив, но скрытая издевка вырвалась помимо воли в этом «еще».
— Откройте дорогу белой армии, и вы можете стать спасителем монарха и России, господин генерал…
— А если солдаты меня не послушают?! Ведь полк разагитирован.
— Для усмирения горлопанов Чума подведет штурмовой батальон. Мы их немедленно разоружим. С вами или без вас, но польские войска займут город. Но вот тогда…
Потоцкий не договорил, оборвал на недосказанном, но Зиневич мысленно закончил за офицером. Выбора не было — если он не поднимет полк, то его ждет смерть, неважно от кого. Если поднимет — то появится совсем немалый шанс на жизнь. Ибо все мятежники будут в дерьме, но он предстанет уже в белом, непорочном цвете.
— Если ваше выступление увенчается успехом, генерал, то вы можете вернуться на историческую родину. Чума гарантирует вам чин полковника, Польше нужны опытные офицеры. Никто вас здесь тогда не осудит — вы ведь перейдете из стана победителей!
— Я согласен, — после короткой паузы сказал Зиневич. Это действительно был выход из ситуации, ведь даже при самом лучшем раскладе среди русского офицерства на него будет навечно приклеен ярлык предателя. Со службы выпрут, как пить дать. А Польша это действительно хороший шанс начать жизнь по-новому.
Иркутск
— Ну, Арчегов, ну, песий сын! Как медведя в берлоге обложили, со всех сторон подступили, — Ефим Георгиевич подошел к заветному шкафчику, достал бутылку водки и налил полстакана. Хлобыстнул по-гвардейски, тычком. Живительная влага жарким ручейком разлилась по горлу, согрела душу.
Не такой представлял генерал Сычев должность военного министра, не такой. Где долгожданный почет, слава и уважение?! Какие возможности открывались, ведь именно он, никто другой, ну может быть, еще этот выскочка Арчегов, привел к власти Сибирское правительство. И как они его отблагодарили?! Генеральский чин дали, который он и так имел, да крестом наградили, вот и вся их забота да ласка.
Должность военного министра оказалась ловушкой — самого главного, прав назначений на должности, он не имел. Потому, что на всей территории, да где-нибудь воевали, а это не забота министра, а дело командующего армией. Два дня назад, в обход его, Вологодский назначил с одобрения Арчегова командующим войсками Приамурского округа генерал-лейтенанта Лохвицкого. Розанова давно пора со службы уволить, безынициативен старый генерал, на старых лаврах поживает. Это Ефим Георгиевич и сам сделал, но вот назначить другого, более достойного — фигушки.
Та же контрразведка в руках Арчегова, война же идет. Тыловые и запасные формирования — опять его епархия. Все сладкое прибрал на себя ротмистр, а что оставил — соль да полынь, всю грязь разгребать, да непосильной работой надрываться.
Вооружить и снарядить армию — его забота, тут голову сломать можно. Выпуск автоматов и патронов на него взвалили. С беженцами и семьями, выплатой пенсий ему морока. Да еще эти кляузники, кого он «сычами» сделал, — та еще головная боль. Чуть что случилось, сразу вопрос у правительства — кто виноват? И ответ тут же — Сычев, его недосмотр! Зато Арчегов у них спаситель, чуть ли не лобзаются от счастья.
А еще каппелевцы подойдут — интриганы разом воспрянут. Сожрут тебя, Ефим Георгиевич, и не подавятся. Да и свои братья-казаки рыло воротят. Гришка Семенов чуть ли не матом на всех углах кроет, Оглоблин сквозь зубы цедит, уже забыл, с чьих рук недавно кормился. Арчегов ему свет в окошке. И не получить ему ни от кого даже маленькой поддержки — всем стал ненавистен генерал Сычев, как же — любимые мозоли оттоптал. Везде кричат в его адрес — не по Сеньке шапка!
Ефим Георгиевич прошелся по кабинету, с тоской посмотрел на стол, где лежал перечень неотложных мероприятий. Как все обрыдло за эти десять дней министерства. Плюнуть на все, выпить водки и забыться. Желание стало нестерпимым, и он тут же подошел к заветному шкафчику. Налил уже полный стакан водки и выцедил сквозь зубы. Постоял, задержав дыхание, и потом по-казачьи занюхал рукавом. Хорошо!