Всё, что у меня есть
— Ну и о чем же вы говорили?
Майкен объявляет, что она хочет бо́льшую часть времени жить с Гейром, что ей осточертели бесконечные переезды от меня к нему и назад. Я чувствую, как преграда, сдерживавшая страх, уныние и покорность судьбе, исчезает. Пелена рассеялась, и теперь все безнадежно. Майкен вздыхает и опускает взгляд на свои колени, прежде чем продолжить. Словно она боится обидеть меня.
— Переездов туда-сюда очень много, — продолжает она. — И столько всего нужно держать в голове — что взять с собой и тут, и там.
Она все время поправляет прядь волос, которая падает на лицо.
— И еще мои подруги, — говорит она, — они тоже считают, что это слишком утомительно.
Я думаю о ее подруге Кристин, о Лоне, Тюве, которые считают утомительным то, что Майкен живет на два дома и им постоянно нужно следить за тем, где она находится!
— Кроме того. С папой проще разговаривать, — переходит к главному Майкен. — Мне кажется, он лучше меня понимает.
Меня охватывает чувство беспомощности, у меня больше нет сил выносить Майкен, я хочу порвать с ней, вычеркнуть ее из своей жизни. Я с ней не справляюсь, мне она не нравится, и я готова сдаться. Пусть Гейр наконец заполучит ее. Но у меня-то есть только она, у меня-то только один ребенок! Ну почему так? Гейр дважды заводил разговор о том, чтобы родить еще детей. Первый раз это было, когда Майкен исполнилось два года, она только пошла в детский сад, а второй — когда мы только переехали в новую квартиру в таунхаусе, сразу после того, как Калле произнес так врезавшуюся мне в сознание фразу про «двух эклектиков», но тогда мне не хотелось новой беременности, это было не ко времени, к тому же я полагала, что уже поздно, что я уже слишком стара для этого.
— У папы лучше налажен быт, — объясняет Майкен. — Для меня это только лучше. — Она все смахивает непослушный локон с лица. — Мне нужен более четкий распорядок. И границы. В моем возрасте это важно.
— Я что, недостаточно строга с тобой? Мне нужно больше тебя контролировать?
Майкен вытягивает шею и отворачивается от меня со свойственным ей выражением лица, на котором отпечатались любовь и жалость к самой себе.
— Да все нормально, — наконец говорит она.
Все нормально! Да будь у меня в юности столько свободы, я бы многое отдала.
Перед глазами мелькают воспоминания. Вот Майкен отказывается оставаться у Гейра, — плачет, разинув рот, завывает, уставившись в потолок. Вот Майкен не хочет спать нигде, кроме дома, и я вынуждена забрать ее от подруги посреди ночи. Майкен хочет ходить только держась за руку и никак иначе. Маленькой она не отпускала мою руку, скакала на одной ноге или балансировала на краю бордюра и болтала, болтала. Однажды она заглянула мне в глаза и сказала: «Я хочу быть только с тобой, понимаешь? Ни с кем больше, только с тобой, пожалуйста, не отсылай меня». Я видела насквозь, что стояло за этими слезливыми сценами, подсмотренными в каких-то мелодрамах или комиксах, но, даже несмотря на это, я чувствовала себя польщенной, не могла этому противиться.
— И потом. Мне не нравится этот твой Терье, — говорит Майкен.
Вот оно что — Терье. Он мог посмотреть на меня прищурившись и потом отвести взгляд.
— А если я больше не буду с ним встречаться? — Я даже не успеваю подумать, что говорю.
— Ну, это как тебе угодно, — пожимает плечами она.
— Но он почти никогда не бывает здесь, когда ты дома, — возражаю я.
— А если я больше времени буду проводить у папы, он может оставаться здесь столько, сколько вам надо.
— Ты что, против того, чтобы у меня был любимый человек?
Из телефона Майкен раздается звук пришедшего сообщения. Майкен снова пожимает плечами.
— Ты же говорила, что теперь у тебя еще долго не будет никаких отношений, — припоминает мне она, — что тебя это больше не интересует.
Теперь где-то в гостиной раздается звук моего мобильного. Полагаю, это сообщение от Гейра, который сидит в полной готовности в своей квартире. Они наверняка заранее условились о том, что она поговорит со мной. Наверное, Майкен сказала, что страшится предстоящего разговора, но Гейр успокоил ее и пообещал, что все будет хорошо. Я представляю себе, что именно написано в сообщении, которое он мне отправил: что-то вроде «Ты поговорила с Майкен?». А Майкен он, наверное, написал: «Ты поговорила с мамой?»
— Я просто повторяю твои слова, — продолжает Майкен.
Она смотрит на меня.
— Ведь я же могу выбирать? Мне уже пятнадцать. Это ведь не значит, что кого-то из вас я люблю больше, а кого-то меньше.
Впервые она заговорила об этом осенью после того, как мы с ней переехали от Гейра.
— Ты вообще понимаешь, насколько это утомительно — жить на два дома? — спросила она тогда. Мы сидели на диване в новой квартире, ели бутерброды с маслом и сыром на ужин. И потом добавила как ребенок, которому меньше лет, чем ей было тогда:
— Представь, если бы я была улиткой, тогда что — мне пришлось бы таскать на спине два домика?
Теперь кажется, что все напрасно, бесполезно. Словно у меня больше ничего нет, и я сожалею обо всем. Начиная от ожиданий, которые были у меня в период беременности, когда я покупала крошечные боди и ползунки, до обустройства комнаты Майкен уже здесь, на Софиес гате: ярко-желтый письменный стол, металлические жалюзи. Теперь что — сожалеть о письменном столе из ИКЕА и о пуховике?
Майкен поднимает взгляд от экрана мобильного.
— Я заскочу к Лоне. У нас что сегодня на ужин?
У меня возникает страстное желание наказать ее, больше никогда не прощать. Во рту кислый привкус. Майкен отправляется в ванную, она стоит у открытой двери и наносит спрей для волос. Потом звуки стихают, и я понимаю, что она подкрашивает глаза. Перед уходом она говорит, что мы могли бы потом поесть тако, но после этого ей, возможно, опять придется уехать.
— Ладно, — соглашаюсь я. — В семь?
— А кукурузу ты купила? — спрашивает Майкен. — В прошлый раз, когда мы готовили тако, ты забыла кукурузу.
Как-то я написала предложения, из-за которых мне теперь стыдно. «Верь в хорошее в человеке. Если хочешь, чтобы прекрасные события наполняли каждый твой день. Не думай о том, что ты можешь сделать по дому, лучше спроси, что твой дом может сделать для тебя. Наполнение твоей жизни зависит отнюдь не от вещей». Порой абсолютная бессмыслица, кажущаяся в то же время невероятно значимой, пугает меня до глубины души. Дверь за Майкен захлопывается, остается только слабый запах ее духов. Я чувствую хорошо знакомое острое желание поговорить с Руаром, хотя я поняла уже много лет назад, что Руар не тот человек, который может мне дать правильный совет в вопросах, касающихся моей жизни.
Из окна я вижу Майкен, она идет по улице, загорелые ноги меряют тротуар большими шагами.
Ничто человеческое мне не чуждо
Август 2015
Анетта в рабочем комбинезоне стояла в хлеву, запустив руку глубоко в родовой канал овцы. Когда я вошла, Анетта повернулась ко мне.
— Голова запрокинута, — сказала она, — но ничего, здесь достаточно места, она не в первый раз рожает.
Анетта позвонила мне, когда начались роды, Майкен на той неделе оставалась у Гейра, и я помчалась одна. Тронд Хенрик переживал творческий кризис, роман не получался, и я испытала облегчение оттого, что могла вырваться. Поля были укрыты зеленой пеленой крошечных ростков, а на березах аллеи, ведущей к хутору Роя, уже набухли почки.
Предплечье Анетты двигалось, описывая под хвостом овцы полукруг, потом она вытащила руку, осторожно сжимая голову ягненка.
А я думала только о Майкен, вспоминала, как рожала ее.
Вязкое чмоканье — и крошечный ягненок выбрался на свет. Он лежал на соломенной подстилке, слабо перебирая ножками, он весь был в серо-желтой слизи, на которой отчетливо виднелись кровяные прожилки.
Я стояла в метре позади и пыталась сглотнуть комок в горле. То чувство, когда Майкен наконец выскользнула из меня — словно тюлененок, так быстро это все произошло. После стольких месяцев, что я носила ее и чувствовала каждое ее движение, мое тело трудилось несколько часов, чтобы ее вытолкнуть. Мне казалось, что я прикладываю слишком много усилий, чересчур зажимаю ее, но вот она с чавкающим звуком появилась на свет, высвободилась из меня, и мне захотелось сесть, чтобы посмотреть, какая она. Она была моей, и мне она была нужна немедленно.