Всё, что у меня есть

Мы зашли в «Брассери Франс». Я надеялась, что мы посидим на свежем воздухе. Терье вонзает вилку в утиную грудку. Он, как всегда, безупречен: гладко выбритые щеки, сверкающие белизной зубы. Мы встретились у входа, он ждал меня снаружи и придержал дверь, когда я входила, — мне никогда прежде не приходилось встречаться с мужчинами, которые бы делали такие вещи. Он поднимает бокал с красным вином и делает глоток. Я смотрю на него одновременно с ненавистью и любовью, во мне смешались сострадание, страх, неприязнь и обожание. Как бы мне хотелось пойти вместе с ним в гости к Кристин и Ивару, и я понимаю, что мне не терпится произвести на них всех впечатление — Кристин и Ивара поразить его безупречной внешностью, а Терье — их профессией.
Терье говорит, что утиное мясо приготовлено неплохо и что ему нравится моя губная помада. Еще он добавляет, что у меня красивые руки. Его комплименты рождают во мне двойственные чувства, по телу пробегают волны удовольствия и унижения одновременно, мозг закипает, реакции безнадежно опаздывают, созданный образ рассыпается в пыль. Я всегда хочу быть и могу быть чем-то большим, чем видится ему, и еще мне хочется стать кем-то другим, лучше бы полной противоположностью самой себе. Я должна исправить, дополнить и расширить его представление обо мне. Ничуть не меньше мне хочется делиться с ним этими мыслями. Но с Терье я могу просто забыть об этом, он все равно не понимает, что я имею в виду, или ему это совершенно безразлично, наше с ним общение течет только в одном русле. Мне кажется, он даже не может представить себе, что мне не доставляют удовольствие его комплименты.
Тем более что удовольствие мне они все же доставляют.
Я спрашиваю себя, удалось бы ему рассмешить Ивара или нет. Мне кажется, нет.
Терье оглядывается в поисках официанта и поднимает руку в классическом и надменном жесте, которым обычно подзывают персонал ресторанов. Он смотрит на меня. Я не могу угадать, что он чувствует, для него же нет секрета в том, что чувствую я. И насколько мне интересны его скрытые чувства, настолько ему неинтересны мои!
Я отправляю сообщение Майкен, спрашиваю, ничего, если я переночую у Терье.
Майкен отвечает: «Я бы хотела, чтобы ты пришла домой».
Но неужели же она не может признаться в том, что она поругалась с Лоне, почему иначе Лоне не может прийти домой к ней, если никто из них не собирается к Изабель? Все это кажется мне бессмысленным.
Я набираю текст: «Может быть, все же я лучше приду завтра утром?»
Приходит ответ: «Не понимаю, зачем ты тогда меня спрашиваешь!»
Я с мольбой смотрю на Терье. Прояви благосклонность. Он поднимает брови, и я начинаю объяснять ситуацию, говорю про «трудный возраст» и «ссору с подружкой».
Я вижу себя со стороны, сидящую за столиком в ресторане. Терье уже достал мобильный телефон, чтобы заказать такси. Решение ведь такое простое. Нет, решение совершенно невозможное. Я надела короткую юбку, долго раздумывала, не слишком ли я стара для нее. Терье окидывает меня типичным для него взглядом, в котором за напускным неодобрением скрывается неуклюжее восхищение. Кругом расставлены ловушки. Я хочу, чтобы он страстно желал и в то же время уважал меня. Может быть, он может поехать со мной и переночевать у меня?
Я спрашиваю его об этом.
Он качает головой — нет, завтра ему нужно навестить мать в больнице, так что не получится. Но что будет, если я сейчас сделаю все как надо — закончу это свидание и поеду домой одна. Будет больно.
— Пятнадцатилетняя девушка не может остаться одна на ночь? — спрашивает Терье. — Что это за пятнадцатилетний подросток, которому так сильно нужна мамочка?
Он берет мою руку, оглядывается по сторонам.
— Какая же ты прекрасная, — говорит он. — Я хочу тебя.
Дома у Терье духота, но особого — стерильного свойства. На обувной полке ровными рядами выстроились начищенные до блеска пары мужских ботинок, на шкафу лежат два чемодана разного размера. Чтобы повесить верхнюю одежду, нужно открыть шкаф.
 
Я опускаюсь на диван, обтянутый необычайно нежной велюровой тканью, ее оттенок меняется в зависимости от того, в какую сторону проводишь рукой по ворсу. Полосатые занавески и персидские ковры. Я часто вспоминаю голос Терье, когда он произнес: «Должен сказать, ты в прекрасной форме, у тебя тело тридцатипятилетней женщины». Ему так трудно понять и принять очевидное и само собой разумеющееся: да, Терье, пятнадцатилетней девочке тоже нужна мама. И почему я не смогла сказать ему об этом?
Я отправляю Майкен сообщение, пишу, что я в десяти минутах езды от дома, могу взять такси — это почти правда, я рассчитываю, что ехать минут пятнадцать, — если будет нужно, ей стоит только позвонить, и я сразу приеду. Терье с раздражением смотрит на мой мобильный и спрашивает, какой на мне бюстгальтер. Я приспускаю лямку платья и показываю.
— Да, этот мне нравится, — кивает он. В подтверждение своих слов он протягивает руку и дотрагивается до моей груди, и это прикосновение стирает все сомнения: я должна быть именно здесь, иного не дано.
За окном светлая летняя ночь. Терье выходит на кухню.
Вспоминается намек Элизы на мое неприятие традиционного содержания половых ролей, у нас с Гейром как раз только родилась Майкен.
— Мужчина и женщина никогда не будут в равном положении, — сказала она. — Думаю, мужчине надо позволить быть немного мужчиной.
Терье в рубашке с застегнутыми манжетами стоит в кухне, обставленной дорогой дубовой мебелью, и наполняет стакан водой, пьет, потом ставит его в раковину и оглядывается на дверь.
— Ну что, пойдем в постель. — И у меня внутри разжимается пружина, меня охватывает вожделение, от которого темнеет в глазах, и я понимаю, с каким испугом я всегда жду его реакций и что я не могу жить с этим страхом. На его ночном столике лежат две книги — детектив Герта Нюгорсхауга и книга о Йенсе Столтенберге; они лежат там с тех пор, как я впервые оказалась в его спальне.
Терье целует меня, потом отстраняется, чтобы расстегнуть мой бюстгальтер.
— У меня такая эрекция на тебя, — шепчет он и смотрит на меня, я ощущаю, как нарастает его возбуждение. — Я постоянно хочу секса, после нашей последней встречи я каждый вечер мастурбирую.
Он произносит это так, словно моя роль во всем этом не слишком велика, словно возбуждение приходит само по себе и со мной не связано. Он пробегает взглядом по моему телу с головы до пяток и тянется за презервативом.
— Полагаю, ты еще можешь забеременеть, — говорит он, — месячные-то у тебя все еще идут.
Терье разрывает обертку, отворачивается и натягивает презерватив.
Если бы только он сказал это как-то иначе. Он мог бы подобрать немного другие слова, в них можно было вложить флирт, комплимент, любовь, в конце концов.
— У тебя такое крепкое и гладкое тело, — сказал он как-то, и я была так благодарна, словно он сделал мне подарок.
Теперь же беспокойство и возбуждение сливаются воедино в искусственной, словно химической, версии самого смысла жизни. Я испытываю оргазм, сильнее и лучше у меня еще не было. У меня появляется ощущение, что именно так все на самом деле и должно быть, такими и должны быть связи в этом мире, чтобы у всех была возможность для счастья, гармонии и сексуального удовлетворения. Как я раньше этого не понимала. И вместе с тем мне кажется, что все происходящее — ошибка, но это не имеет никакого значения, ведь сама жизнь всегда знает лучше.
Терье лежит на мне, дыхание тяжелое, потом он скатывается с меня, я беру его руку и пытаюсь прижать к себе, но объятия не получается. И тогда я уже не знаю, кто я на самом деле и что он делает со мной. Я испытываю отчаяние — я в отчаянии почти каждый день, постоянно.
Учитель Майкен на родительском собрании в самом начале последнего года в средней школе сказал: «Разговаривайте со своими детьми — они все еще дети. Говорите с ними, даже если они не расположены к общению. Выбирайте подходящие ситуации, спрашивайте их о том, что им интересно».