РЕФЕРЕНС. Часть вторая: ’Дорога к цвету’ (СИ)

— Он же в отставку хотел?
— Не с голой же жопой, — улыбнулась Зме. — Не заработал он себе на пенсию, как рассчитывал. Пришлось отложить. В общем, в результате осталось ихора хрен да ни хрена. И две трети он отдал мне: «Ты, говорит, девочка, тебе нужнее. А я ещё заработаю».
— Нифига себе. Не ожидал от Слона.
— Ты к нему пристрастен, Док. Бывает, его заносит, но, в целом, он нормальный.
— Или он увидел куш побольше.
Змеямба не особо меня убедила.
— Может быть, и так. Креон обещал быть щедрым, если мы продолжим с ним работать.
В это мне верилось охотнее — Слону нужна полная доза, и он достаточно продуманный, чтобы поступиться меньшим ради большего. Лояльность ветеранов того стоила. Впрочем, я ему не судья.
— Если бы мы знали, что с тобой такое, — вздохнула она, — я бы половину своей дозы тебе оставила. Но мы были уверены, что ты погиб. Там никто не выжил.
— Забей, Зме. Зато ты роскошно выглядишь. Совсем как раньше, аж не верится.
— Правда? — она покрутилась передо мной. — Я красивая?
— Не кокетничай, знаешь же, что да. Ладно, скажу вслух: «Ты ослепительно хороша, Зме!» Оно того стоило.
— Это тело всё ещё в твоём распоряжении, Докушка.
— Ты мне теперь во внучки годишься.
— Преувеличиваешь! В поздние дочки может быть. Мог же ты обзавестись дочерью лет в сорок? Я не против поиграть в инцест, если тебя это возбуждает…
— Боюсь, Зме, даже твоё несравненное искусство здесь бессильно.
— Так плохо? — посерьёзнела она.
— Увы. Я старик, и талант мой сгорел.
— Дай угадаю… Ты снова вытащил кого-то с того света? Небось, ту надменную дурочку, Креоновскую дочь?
— Ты всегда была догадлива, Змейса.
— Господи, ну зачем? Да на неё даже родному папаше насрать в кустах! Он за всё время про неё даже не вспомнил — «помер Максим, да и хер с ним». Оболочку жалел, да — она какая-то особенная, не как у всех. А сама дочка… Короче, на премию не рассчитывай.
— Зме, я не спросил цену. Увидел, что могу, и сделал.
— Да знаю я, — досадливо отмахнулась она. — Я тебя хорошо знаю, Док, лучше, чем ты сам, наверное. Ты никогда цену не спрашиваешь, потому жизнь свою в говно не ставишь, в этом-то и проблема. И это не комплимент, не думай. Знаешь, мне ведь Слон всё рассказал. Мы ж думали, что ты помер, и все секреты кончились. Я узнала цену своей жизни, Док. И это хуёвая цена. Зря ты не посмотрел ценник.
— Прости, Змейса.
— Простила. Я же не знаю, как было до, не помню сына. Решила — если ты всё-таки выжил, заставлю заделать мне нового. Раз уж я опять молодуха. И на дочку не соглашусь — будешь пробовать, пока сын не получится! Ладно, не пугайся, шучу. Хотя была и такая мысль, правда.
— Увы, с этим ты опоздала.
— Да вижу, — покачала она головой сочувственно. — И каково быть старым, Док? Я-то теперь нескоро узнаю.
— Как будто постоянно болен. Чувствуешь в себе все органы, как пособие в анатомичке. Любое действие требует специального усилия. В общем, представляешь себе марш-бросок в полной выкладке на десяточку-полторы?
— Давно мы так не развлекались, — засмеялась Змеямба, — но припоминаю.
— И вот, когда ты добежала и рухнула, не можешь шевельнуть ни рукой, ни ногой, даже автомат с плеча стянуть сил нет, тебе говорят: «Подъём, боец, надо ещё пятёрку пробежать, враг догоняет!»
— Какой ужас, — всплеснула руками она.
— Так вот, когда ты всё-таки заставишь себя подняться, то примерно почувствуешь, каково встать утром с кровати старику. Старость — это усталость, которая никогда не проходит. А смерть — самая окончательная усталость.
— Звучит говённо, Док.
— «Лив фаст, дай янг», — процитировал я.
— Дедушка Док, дедушка Док! — ворвалась в комнату Нагма.
— Дедушка Док? — вопросительно подняла брови Змеямба. — Как многого я о тебе не знаю, оказывается…
— Долгая история, Зме. Что случилось, егоза?
— Здравствуйте, — девочка увидела Змеямбу и вспомнила про вежливость. — Я вас знаю, я вас рисовала. Похоже ведь вышло, дедушка Док?
— Очень, глазастик. Так где пожар?
— Он говорит, что он мой папа! — возмущённо заявила Нагма. — Он не может быть моим папой! Я не хочу такого папу! А мама говорит: «билохически». Не хочу «билохически»! Он противный и пахнет плохо! А сам обниматься лезет! А я его пнула! И убежала!
 
— Сильно пнула? — деловито спросила Зме.
— Не очень.
— Надо тренироваться, — серьёзно сказала Змеямба. — Напомни потом, научу. Точный пинок — лучший друг девушки.
— Я же его вижу, я его тоже рисовала, — пояснила она Змейсе. — Он трусливый и врёт. Ничего я ему не нужна, он хочет, чтобы меня не было, а сам приотворяется. Он хочет маму забрать, чтобы она ему помогала, потому что у него без неё жопа, а я чтобы куда-нибудь делась! Простите за «жопу», это не я, это он так думает! И ещё другие слова думает, когда на маму смотрит, но я не буду их говорить. Я не хочу, чтобы он с мамой то, что он думает, и папу такого не хочу!
— Какая интересная девчушка, — прокомментировала Змеямба задумчиво. — И много ты всякого «видишь»?
— Иногда, — кивнула Нагма, — Аллах смотрит моими глазами, когда я рисую. Особенно, если дедушка Док помогает. Но и без него тоже. Вот, я вас рисовала и теперь вижу.
— И что же ты видишь, милое дитя? — вкрадчиво спросила Зме.
Нагма посмотрела на неё, потом на меня, потом опять на неё…
— Вы не хотите, чтобы я это сказала, — покачала она головой. — Вам будет неловко.
— Ладно, не говори, — быстро согласилась Змеямба. — Это не важно. Так что там за проблема с папой, который не папа?
Папа-непапа сидит в гостиной. Перед ним стоит стакан и бутылка, видно, что он себе не раз уже подливал, и что пить одному ему привычно. Мы вошли тихо и услышали конец разговора:
— Нагма! Ты даже назвала её Нагма! Почему не нормальным человеческим именем, Анна?
— Я не Анна, я Анахита!
— Эти дикарские имена! Ты программируешь ребёнка на то, чтобы она всю жизнь доила коз, как ты!
— Ты! Ты обрёк нас на эту жизнь, бросив здесь!
— Аня, я виноват, — заговорил он тоном проникновенным и страстным. — Я не отрицаю! Но ты не знаешь всех обстоятельств! Я хотел вернуться, я пытался вернуться, но случилось ужасное, ты себе не представляешь, что мне пришлось пережить!
— Он врёт, — сказала мрачно Нагма. — Не слушай его, мама.
— Доченька, ты ещё мала… — начал он.
— Никакая я тебе не доченька. А ты бросил маму, потому что у тебя появилась другая женщина, богатая, ты думал, что она даст тебе деньги на торговлю.
— Девочка, что ты такое говоришь! — возмутился этот коммерсант. — Это всё неправда, Аня!
— Правда, — подтвердила Нагма, — её ещё звали смешно, как ягоду. Малиной.
— Милена? Так это была Милена? — голос Анахиты прозвучал тихо, но с такой интонацией, что неказистый нетрезвый мужичонка за столом моментально сбледнул с лица.
— Что ты! Я бы никогда… — забормотал он, с ужасом глядя, как женщина кладёт руку на рукоять пчака, которым разделывала баранину для плова.
Анахита дюжину лет выживала в кыштаке. Одна, с ребёнком, заставив бояться себя толпу исламских фундаменталистов. Если дойдёт до рукопашной, я на этого дятла и юбилейный рубль не поставлю.
— А Малина эта денег ему так и не дала, — сказала громко Нагма. — Выгнала и всё. Говно ты, сказала, дурак и пьяница. Не нужен мне такой папа, мам. Обойдусь. Лучше иблисовым выблядком буду, как раньше.
— И кому из этих двоих ты приходишься папашей? — шепнула мне на ухо Змеямба. — А, «дедушка Док»?
— Не подъёбывай, Зме, — так же тихо ответил я. — Это просто ребёнок.
— Ох, как не просто это ребёнок! — сказала она загадочно.
— Не надо, Аня! — взвизгнул «билохический».
Анахита с горящими от ярости глазами идёт к нему с ножом, он пытается отползти от неё на тяжёлом стуле, но только скребёт ногами по полу.