Не выпускайте чудовищ из шкафа (СИ)

Стоять? Или заглянуть? Без приглашения нехорошо, но обстоятельства… а что спросить? Ник-Ник, не ты ли заманиваешь на остров женщин? Чтобы… что? Убить? Но ни одного трупа не нашли. Да и… да, кровь я нашла. Женскую. И та капля на Мишкиной одежде, тоже кровь и женская.
Но что с того?
А если прав Одинцов? Если те самые, пропавшие женщины, существовали лишь в воображении Бекшеева?
Но Мишка-то был.
И камни.
Камни, которые он продавал Барскому, а тот в свою очередь кому-то еще? И мог ли этот самый, неизвестный мне «кто-то» решить, что вполне и без Барского справится?
И без Мишки.
Логично?
Не совсем. Зачем тогда убивать? Придушить. Спустить вниз, раз уж там лаз имелся. А уже в тиши и спокойствии выспросить, как оно на самом деле.
Мишка долго не продержался бы.
При вдумчивом допросе долго никто не держится.
Я решительно толкнула калитку. Женщины… найдем трупы, тогда и станем разбираться, чья там кровь была. А сейчас я просто поговорю. Со старым… другом?
И близко нет.
С человеком, который мне спину прикрывал. Разговора-то он заслуживает.
Калитка отворилась с душераздирающим скрипом, но теперь ни одна псина не гавкнула. И правильно.
К покосившейся избенке, нижние венцы которой явно подгнили, вела узкая дорожка. Слева от нее чернела земля. Справа – земля и навозная куча, судя по виду, еще весной привезенная. Ник-Ник огородничать вздумал? Глупость какая… или просто выгрузили и оставили.
А соседям он не отдал.
Из врожденной жадности и дуроты тоже врожденной.
Вот и дверь.
И легкий запах апельсина, который заставляет насторожиться. Ручка старая, медная. И лапка над нею торчит. До боли знакомо. Я ведь никогда здесь не была. Ник-Ник не звал, я не напрашивалась.
Тронула лапку… нажми и дверь откроется.
Как в сказке про непослушную девочку и волка-оборотня. Старая Лисица много сказок знала. Только не помогли. Я все равно убежала в лес.
И выжила.
Я надавила на лапку, и длинный хвост её поднял засов с той стороны двери, вынимая из пазов. Легко пошел. Стало быть, следил Ник, смазывал.
- Эй, - я приоткрыла дверь и постучала. – Ты дома?
Дома.
Конечно.
Вот, выше этого запора торчат почти новенькие дужки, а на них следы ржавчины, никак от замка. Ник-Ник, уходя из дому, вешал. А если замка нет, то и он дома.
Тварь протиснулась в щель.
И заворчала.
Нехорошо так. А я…
- Нет, - я толкнула дверь, уже понимая, что увижу. – Нет, нет, нет…
Это не крик – шепот. И горло перехватывает невидимая рука. Порог тут высокий. Я задеваю и спотыкаюсь, но удерживаюсь на ногах. А в сенях – темно. Пахнет… сеном и пахнет.
Нога задевает ведро, и то дребезжит. А я нащупываю-таки выключатель. Лампочка старая, совсем крохотная, но её хватает, чтобы рассмотреть сени. На стене – старое велосипедное колесо. Чуть дальше поблескивает серп. Пол здесь выложен огромными валунами. И меж ними застрял всякий мусор.
В углу - ящики для овощей.
Пара банок на ближайшем.
На стене, на рогах косули, приспособленных вместо вешалки, старые куртки. Рыбацкий плащ. Под ними – высокие сапоги с налипшей на них грязью.
- Ник…
Тварь давно уже в доме. Но она ничего не тронет, просто проверит, что там безопасно. Что там нет… живых нет.
Ник-Ник висел в комнате.
В доме всего одна комната помимо кухни, но довольно просторная. В ней есть место кровати, аккуратно застланной. Покрывало темно-зеленое, домотканое и вышивкой по краям украшено. Ярко-розовые розы. Дорожка на полу плетеная, из старых тряпок.
Сам пол – доски. Верно, и клали их прямо на землю. краской вот красили и обновляли регулярно. Он ведь здесь давно жил.
А я в гостях не бывала.
Никогда.
Стол.
И зеркало.
На зеркале – вереница снимков и бумажные цветочки. Кто их вырезал? Ник-Ник?
Он висел тут же, и ноги едва касались перевернутого стула. Руки… руки холодны. И сам холоден. Стало быть, мертв уже пару часов как. Ночью? Или когда?
Бекшеева скажет точнее. Я остановилась.
И развернулась к твари.
- Бекшеева найди, - сказала ей. – Помнишь?
 
Сформулировать образ довольно легко.
- Он должен дома быть. Или в участке… и… сейчас.
На столе графин на подносе. Стаканы. И листы бумаги. Много листов. Мой набор. Выходит, пользовался? Вот пользовался бы и дальше, а он…
Записка.
«Я виноват».
Два слова.
Засранец! Виноват?! В чем? Да и вина – это же не повод.
Не повод. Злость иррациональная. И на записку я смотрю едва ли не с ненавистью. Не прикасаюсь, но осторожно вытягиваю лист бумаги из середины стопки. Вот так.
Трогать улики неразумно.
И незаконно.
Но я обмакиваю перо в чернила. Записка в три слова. Бекшеев поймет. А остальных… звать? Придется. Заодно и посмотрим. Говорят, особо упорные духи способны покарать убийцу.
А Ник-Ник и живым-то был…
Хотелось снять его, но…
- Прости, - я осторожно коснулась холодной руки. – Проклятье… как ты это допустил?
Ник-Ник ничего не ответил.
А я тихо вышла.
Кухонька здесь крохотная, с печью и земляным полом. Правда, плита тоже есть, и камни заряжены полностью, но какая-то она слишком уж чистая.
Да и в целом…
Чисто.
Ни пыли. Ни паутины. Как будто Ник-Ник здесь и не жил на самом-то деле. Но он жил. Вон, над печкой, на шторке, носки постиранные висят. Разные. И оба – штопаные.
Ну да, Ник-Ник бережлив до скупости.
Но… я потрогала носки. Сухие. Пахнут едва заметно хозяйственным мылом. И вот тоже странно. Ладно, порядок. Может, вспомнил, что у Барского нашли, вот и прибрался. Но… носки стирать зачем?
Хотя я ведь не верю, что он сам.
Ни на мгновенье.
Холодильника в доме не было, зато в кладовой обнаружилась вчерашняя бутылка кефира. Не вскрытая, к слову.
Зачем ему кефир, если он вешаться собрался? Не с его скупостью. Крупы в банках. Кусок сала, завернутый в тряпицу. И тоже явно недавно куплен, вон, даже куска отрезать не успел.
Не сам он.
«Я виноват».
Конечно, виноват. Позволить себя убить… о тазик я едва не споткнулась, маленький, он почти полностью спрятался под полкой. А в нем – вода. И белье, замоченное с хозяйственным мылом.
Тут же терка, на которой это мыло терли.
И сам кусок. От него едва ли четверть осталась. Я двумя пальцами вытащила мокрые штаны и понюхала. Нет, плесенью не пахнет. И на ощупь нет той осклизлости, которая появляется со временем. Стало быть, замочили все не так давно.
Не собирался он вешаться.
Письма я нашла на кухне. В серой коробке, украшенной бумажными цветочками. Цветочки были старыми и успели обтрепаться, но судя по виду, обращались с коробкой весьма бережно. Хотя и засунули глубоко на печь.
А вот письма…
Целая стопка.
Конверты запечатаны. И адреса написаны. На некоторых выцвели до синевы, а другие – свежие.
С письмами меня Бекшеев и застал. Сидящей на земляном полу, обложившейся этими конвертами.
- Он их не отправлял, - сказала я, глянув снизу вверх. И почему-то отчаянно хотелось плакать. – Он их писал, но ни одного не отправил. А еще вот…
Квитанции лежали сбоку, тоже перехваченные банковской резинкой.
- Что это?
- Переводы. Он все почти деньги переводил, которые получал. Разные детские дома… дома инвалидов. Госпитали.
А мы его считали жадным.
И за это тоже стыдно. И… плакать уже не хочется. Не осталось слез.
- Он не сам, - сказала я, поднимаясь. – Не сам он.
И Бекшеев ответил:
- Верю.
Ник-Ника снимали вчетвером. Тихоня пришел вместе с Бекшеевым, а вот откуда Сапожник появился, я понятия не имею. Но появился. Сел в уголочке с папкой своей, с листами, и принялся строчить.
Почерк у него отличный.
Бекшеев диктует.
Тоже отлично получается.
И… я почувствовала, что еще немного и сорвусь. Что все это… что и вправду слишком личное.