Не выпускайте чудовищ из шкафа (СИ)

Дела-то есть.
И в участок заглянуть надо, убедиться, что никуда он не подевался. И домой. Софью проверить. Потом… потом сюда вот. Сколько займет это вскрытие? Заехать в похоронную контору…
…тетка Зима, малины хотите?
- Буду рада.
Светского воспитания во мне ни на грош, хотя Одинцов честно пытался. И его матушка. И сестры. И нанятые компаньонки, впрочем, о них я точно не желаю вспоминать.
Но вот идем.
На кухню.
Я даже вижу дверь, ту, вторую, запертую. Тихоня за нею. И остальные тоже.
- Погодите. Вы присаживайтесь, - Бекшеев идет к этой двери. Приоткрывает. Закрывает. – Это надолго. Ваш коллега не откажется от чая?
- Он там?
Кивок.
Плита огромная. Да и сама эта кухня, едва ли не больше гостиной. Строилась, верно, еще тогда, когда большую часть пространства занимали дровяные печи. Одна и осталась, в углу. Возвышается этакою пафосной горой, только плитка поблескивает глянцем.
Но нормальная плита имеется, почти новая.
- Сядь уже куда, - я отобрала у начальства чайник. Может, оно и не совсем правильно, но чувство такое, что он эту медную дуру того и гляди уронит. И сам уронится. А я к нему привыкать стала.
Да и Медведя жалко.
Уронится этот, и когда еще нового найдут? То-то и оно.
Камни нагрелись во мгновение ока. Стало быть, кристаллы заряжены. И вода из крана пошла. И чайник занял свое место. Я же, пошарившись на полках, вытащила кружки, не те, изящные фарфоровые, что стояли в посудном шкафу, а попроще.
Оловянные.
Одна даже чуть мятая. Зато надежно.
Пироги стояли тут же, в большой плетеной корзине, прикрытой полотенцем.
Я и присела. Есть хочу. Странное чувство, если честно. Я уже и забыла, когда была голодна. Чаще всего приходилось себя заставлять. Одно время и вовсе по часам, потому как Софья пригрозила сдать меня Медведю. А с него бы сталось и к целителям отправить.
Я покосилась на дверь.
- Матушка - хороший специалист.
- Не сомневаюсь, - я впилась в пирожок зубами. Говорить с набитым ртом и неприлично, и неудобно. Да и вовсе люди воспитанные пьют чай в гостиной, а не на кухне. И может потом, позже, когда в доме появится кухарка, пара горничных и крепкий лакей, так оно и будет.
А пока вот…
- Вы начали рассказывать про знакомство… - он все-таки был упертым, этот взъерошенный мужчина, который смотрел на пирожок с сомнением. – Если, конечно, я не лезу не в свое дело.
Лезет.
И распрекрасно это знает. Я не дура. Я знаю, что им с рождения вбивают в голову все эти правила. Такт. Вопросы, которые нельзя задавать людям. А он задает.
Переступив через воспитание.
И через себя.
Я чую, насколько ему… неуютно? Неудобно? Но продолжает. Почему? Не из пустого любопытства. В нем смысла нет. Кто он, кто мы… ему ведь достаточно приказы отдавать. А он лезет, пусть и не в душу, но где-то рядом.
Маг-аналитик.
Пусть даже дефективный. Ну да мы все тут такие, так что впишется. Но… неужели совсем не нашлось иного применения? Не верю.
Но молчу.
Перебираю воспоминания. У Софьи есть жемчужные бусы, которые она иногда достает из шкатулки, но не надевает, а просто сидит, гладит бусины. Успокаивается. И я вот сейчас, почти как она.
- Да сложно сказать, что там было не так. Мы пошли первыми. Я и Одинцов. К тому времени мы давно работали… да, считай, с самого начала.
- Как вы… вообще попали… в программу, - теперь он явно давит воспитание усилием воли.
Говорю же, упертый.
И это почему-то не раздражает. Не потому ли, что он все-таки похож на Одинцова?
- Да… обыкновенна. Шла, шла… вышла к своим. Тогда как раз эти наступали… вот. Я не одна была. С… со зверем.
Уточнять, какой именно зверь, он не стал.
Мрак.
Черная упрямая скотина. До сих пор больно. И злюсь. Как он посмел взять и подставиться? Глупо… под осколки. Осколки – поганей всего. Это пуля летит по направлению, и даже можно попробовать угадать. Уклониться. Точнее ходят слухи, что можно, но пока таких, у кого получилось бы, не знаю. Но это да, пуля. А вот осколки… когда рядом падает фугас, то летят они во все стороны.
 
Трясу головой.
Нет уж. Не хочу.
Не это.
И не то, где я брела. Просто брела. Не особо понимая, куда и что. Когда… попадались деревни и хутора. Остатки хуторов. Их почему-то жгли, а вот в деревнях останавливались. И как-то я даже видела, что мотоциклистов в черной форме, что пару грузовиков, приткнувшихся к старому забору.
И людей тоже.
Поэтому деревни мы обходили. Мрак настоял, а я не была против. Но и в лесу… встречались люди. И тогда я пряталась. Прятала. Однажды я увидела в тумане, который возникал, след. Он был ярким-ярким, как красная нить, которую бросили на ковер из мхов. И след пугал. Мы обошли его стороной.
Мрак вывел меня к своим.
И случилось это уже в начале осени. Повезло. Дожди в тот год зарядили рано. И люди поговаривали, что все это – из-за магии, из-за силы, выплеснувшейся в мир и его изменившей.
Как бы то ни было…
Я непостижимым образом научилась скрываться. С каждым днем ведь их, в черном, становилось все больше. И Мрак почти не спал. А я… я что-то делала, что-то такое, что позволяло идти. Хоть как-то.
- Нас едва не пристрелили, - я подхватила чайник, выдохнувший облако пара. Чай нашелся в банке, и лучше не думать, сколько лет он там лежит. Вряд ли Бекшеева успела насыпать свежий. Я понюхала ссохшиеся листья.
Вроде не воняет.
Глядишь, и не отравимся. Я-то точно, того, кто пять лет в окопах провел, гнилым чаем не отравишь. А вот Бекшеев – аристо. Создание априори нежное.
Ну да… целитель рядом. За дверью.
…тетка Зима, малинки…
Я потрясла головой, избавляясь от навязчивого Мишкиного голоса.
- Я вышла-то уже там, за линией часовых. Среди палаток. Грязная оборванка со… зверем.
Благодаря Мраку нас и не пристрелили.
Он тогда заворчал, а я… я выплеснула силу и исчезла. А потом появилась, когда поднятый по тревоге штатный маг выдавил в явь.
- Как-то и разобрались.
Мне дали хлеба. И котелок с горячей кашей. Я три месяца не ела горячего… сырое мясо, оно, конечно, неплохо, но вот эта каша.
Стоило вспомнить и рот наполнился слюной. Я и вцепилась в пирожок.
- А дальше?
- Дальше… просто. Сперва попытались изъять Мрака. Только оказалось, что это не так и просто. Он не подчиненный. Сопряжение. И признал меня хозяйкой. Ну как… формально признал. Скорее уж он был старшим из нас. У меня замерили уровень дара. Расспросили.
Подробно. Пусть даже та информация, которой я обладала, давно и безнадежно устарела. Но я старалась. Не потому, что боялась чего-то. Нет, там были очень вежливые люди.
Особенно один.
- Ну и предложили работать.
- Вы были несовершеннолетней! – надо же, какое возмущение.
- Была, - согласилась я.
И замолчала.
Как вот объяснить, что те пятнадцать лет, что они закончились задолго до того, как я… что, таскала мертвецов в дом? Глотая слезы, подвывая от бессилия? Или когда лежала на той сосне? Когда проваливалась в болото, думая, что уж точно не выберусь, потому как сил нет? Или когда вжималась в мокрый холодный мох, молясь всем богам, и старым, и новым, чтобы меня не заметили?
И не сказала.
Это сложно объяснить. Да и не умею я. Но он понял. Взгляд отвел и тихо сказал:
- Мне было девятнадцать. Второй курс университета. Старшие братья, они… Влад уже выпустился. Служил. На границе. Погиб в первый день войны, хотя… только спустя три года удалось выяснить, что с ним. До того числился пропавшим без вести. И семья его тоже. Жили под Брестом. В общем, никого не осталось.
Никого не осталось.
Я часто слышала это. И часто слышу, хотя почему-то сейчас, спустя годы, о таком стараются не говорить вслух, будто и вправду стыдятся. Было бы чего, на самом-то деле.
- Марк… Марк добровольцем ушел. Когда объявили… сперва-то даже никто не поверил. Шутка. Розыгрыш. У нас же с Германией вечный мир. И…