Черное озеро (СИ)

Пускай я не врач, но о телах знаю всяко побольше кучки средневековых балбесов. Да и четыре года сестринского дела в колледже не прошли даром. Не то чтобы эти знания мне пригодились хоть раз после окончания обучения. Разве что – сегодня.
Здесь, если мне не изменяет память, должна была быть печень. Она пару раз болела после пьянок с друзьями. Пальцы увязают в жидкой каше с комками свернувшейся крови. Внутренности будто сварились в теле. Амур, сидящий поблизости бледен, но с интересом следит за моими действиями. Маска из ткани постоянно сползает, лишний раз отвлекая. Стивер делает зарисовки трупа в своем блокноте.
– У него почти все потроха разъехались. – из-за импровизированного средства защиты слова звучат зловеще приглушенно. Стивер натягивает мне маску на уши.
– Это мы и так видим. – недовольно буркает Идэр, держащаяся на приличном расстояния от процессии. Я запускаю руку глубже в брюшину и натыкаюсь на кишечник, наощупь напоминающий вареного кальмара. Будто мягкая резина. Меня вновь начинает подташнивать.
– Кишечник цел. – констатирую я, стараясь ощупывать его как можно более аккуратно.
Только буквального дерьма мне не хватало.
Амур с детским восторгом кивает, будто копошится в теле безумного мужчины вместе со мной. Не сдерживаюсь и бросаю на него недовольный взгляд.
– Хочешь присоединиться?
– О, нет, я не хочу портить аппетит.
– Тебе понравится. – желчно парирую я, ощупывая двенадцатиперстную кишку, тонущую в слизи и крови. засовываю пальцы глубже, в поисках поджелудочной. Цепляюсь за что-то и осознаю, что рука застряла. Кажется, кольцо зацепилось за ребра. Кровь шумит в ушах от всепоглощающего ужаса. Резко дергаю правую кисть на себя, от чего, в след за ней, на меня вылетает множество бордовых ошметков. Куски плоти стекают по плечам и лицу, разнося отвратительный запах повсюду. Еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться.
– О, нет, мне не понравится. – ядовито бросает Амур, поднимаясь. Я не шевелюсь, ощущая склизкую субстанцию на лбу и щеке. Все тело содрогается от переполняющего меня отвращения. Меня тошнит, но я героически подавляю рвотные позывы. Один за другим. Разумовский садится возле меня, буквально вырывая лоскут ткани из рук Стивера и аккуратно снимает с меня пропитанную внутренностями маску. Обессиленно опускаю руки, заляпанные остатками потрохов. Амур улыбается, стирая кровь с моего лица платком из нагрудного кармана своего пальто.
Как же я хочу ему врезать.
Собираю остатки своего достоинства в кучку и выдаю ровным голосом:
– Не думаю, что это заразно. Во всяком случае, не воздушно-капельно. Не как простуда и лихорадка. – рука Амура, крепко сжимающая ткань, замирает, когда до него доходит смысл моих слов. Его глаза расширяются от ужаса, проступившего на изможденном лице. Впервые вижу его таким. С трудом сглатываю ком, вдыхая запах разложения. К глазам поступают слёзы.
– Вероятнее всего, заражение происходит через кровь.
***
Хастах запер меня в небольшом помещении. Не знаю, чем служил этот клоповник, когда храм принимал верующих, но сейчас эта каморка напоминает гроб. Я не сопротивлялась, смело шагая в темноту, сжимая толстую свечу в руках. Моё мужество закончилось, когда дверь захлопнулась за спиной. Через час я уже разбила руки в кровь, колотя стены. Мольбы выпустить очень скоро сменились истерикой. Оставив свечу посередине, забиваюсь в угол. Слёзы стекают по щекам, пока сердце норовит выскочить из груди.
Я не хочу умирать.
Я не хочу…
Не знаю, сколько времени прошло, но кажется, что целая вечность.
Жизнь не пронеслась перед глазами чередой стоп-кадров. Я старалась вспомнить хоть что-то, но обрывки важных воспоминаний ускользали сквозь пальцы, в отличии от ненужного хлама, заполняющего голову.
Вот я сижу в школе и оттираю жвачку с брюк на коленке. Какой-то уникум прилепил её под парту и я, конечно же, в неё вляпалась.
А тут я на семейном застолье, когда родители ещё не развелись. Дед называет меня позорищем за то, что я не понимаю время по часам. Мне восемь и тогда я ещё не знала, что слышу это слово в своей адрес не в последний раз. Не знала, что «позорище» станет нарицательным к моему имени.
 
Вот я плачу после тренировок и говорю себе, что это было в последний раз. Завтра я всё брошу просто потому, что не могу больше биться головой о стену. Я не вижу никакого результата, хоть выкладываюсь на полную. Моё тело не создано для спорта. Тогда я не знала, что буду клясться себе оставить всё каждый чертов день, но всё равно буду возвращаться. И что всю жизнь я буду обещать себе опустить руки, но никогда не сдержу слова.
Тут я впервые вижу Разумовского. Высокого, надменного, с тенью злорадной улыбки на губах.
Вода, заводь и его холодные губы, прижавшиеся к моим.
Беру блокнот и кусочек угля. На пальцах остается пыль.
Люди же пишут предсмертные записки, так чем я хуже?
Долго думаю над тем, чтобы моя речь не была жалкой, но вывожу лишь короткое: «Я не хочу умирать.»
Уголь крошится от нажима на бумагу. Буквы кривые, завалившиеся на левый бок.
И всё-таки я жалкая.
Дверь со скрипом открывается. На полу расползается полоса теплого желтого света. Разумовский наваливается на косяк, устало потирая щетину на подбородке. Зал за его спиной сияет золотыми отблесками костров.
– Уходи. Я – зомби. – хриплю, шмыгая носом. Откладываю блокнот. В измазанных углём руках тут же появляется кусок черствого хлеба и пресного вяленного мяса. Их мне заботливо принесла Нева.
– Кто ты?
Обессиленно роняю голову и ударяюсь лбом о колени.
– Не важно. Я могу сойти с ума. Уходи.
Дверь захлопывается. Шаги. Совсем близко. Рывком поднимаю голову. Разумовский усаживается в противоположный угол. Отчаяние душит меня слезами. Я действительно не хочу умирать.
– Добро пожаловать в Обитель Зла[1].
Амур смеется. Наверняка он не понял шутки. Хотя, сравнение всё равно к месту.
– Как дела у нашей больной?
– Уныние. Праздность. Чревоугодие. Больница – обитель греха для тех, кто не умирает. Во всяком случае, я пока не знаю, как скоро двину кони.
Дрожащий свет подчеркивает шрамы на бледном лице. Амур вытягивает ноги. Носа кожаных ботинок упираются мне в бедро. Разумовский скользит по мне взглядом. Безэмоционально. Ну хоть не смеется.
– Зачем ты… – голос надламывается. Обнимаю себя за плечи, кусая внутреннюю сторону щек.
– Я, кажется, обещал быть рядом. – серьезно отвечает он. Издаю смешок, более походящий на карканье.
– Пока смерть не разлучит нас? Если я заражена, то это произойдет очень скоро.
Разумовский пожимает плечами, как будто мы обсуждаем что-то настолько бытовое, как налоги и проблемы с рейсовыми автобусами. Он отвечает спокойно, без присущего высокомерия.
– Значит, так тому и быть.
– О, ты романтик?
Мой вопрос остается без ответа. Амур смотрит сквозь меня, задумавшись о чем-то своем.
– Почему ты тут?
– Ответ всё тот же.
Тишина угнетает.
Он хочет посмотреть, как происходит превращение в кровожадную тварь?
– Не надо со мной нянчиться. Слечу с катушек и без твоего чуткого контроля.
Амур кисло улыбается, хлопая по месту рядом с собой, словно подзывает собаку. В любой другой день меня бы это разозлило, но не сейчас. Уже нет сил огрызаться.
– Милая, я привык контролировать всё.
Встаю и сажусь рядом с Разумовским. Он обнимает меня одной рукой, прижимая к себе. Действие от него настолько неожиданное и личное, что щеки вспыхивают в тот же миг, как лицо касается рубашки на груди парня. Амур достаёт сверток с мятными конфетами и предлагает мне. Беру сразу две и закидываю в рот.
– Только не усни с ними. Я умею убивать, но не откачивать.
– Один раз получилось.
Амур берет два леденца и убирает сверток во внутренний карман пальто.
– Мне просто повезло.
Его холодная ладонь скользит по моей спине. Не романтично, а так, будто он гладит свою кобылу или собаку. Но несмотря на это, мне становится легче. Как бы глупо это не было.