Пионерский гамбит (СИ)
— Люба, нам на Привокзальной надо быть в десять, — кажется, добродушно настроенный мужчина начал закипать. — Тут идти пятнадцать минут. Что мы там будем делать, если сейчас выйдем? Куковать?!
— Там очереди на посадку знаешь какие?! И лагерей много! Лучше уж там подольше постоять, чем опоздать и потом автобус на электричке догонять!
Мужчина собрался ответить что-то явно резкое, но тут опять кукукнул звонок в дверь.
— Твое такси приехало, — букрнул мужик. — Все, Любанька, езжай. Хорошо там отдохни, а мы здесь сами разберемся.
В квартире разом наступила такая суета, будто в ней были не три человека и таксист в форменной кепке, а человек десять, не меньше. Сначала мать побежала в свою комнату за чемоданом, потом отец (видимо, это все-таки отец) пошел ей помогать, они по дороге о чем-то тихо поссорились. Потом таксист забрал чемодан и утопал на лестницу, а мать снова бросилась ко мне. Чмокнула в макушку, утерла слезу.
— Кирка, ты все запомнил? Путевка, справка, пирожки возьми из холодильника. Рюкзак в шкафу...
— Да запомнил, запомнил... — пробормотал я.
— Ох! — напоследок мама всхлипнула, потом отвернулась, и ее каблучки загрохотали по лестнице.
— Все совсем не так! — Карина взмахнула телефоном, который так и не выпустила из рук.
— А как? — спросил я. — Объясни мне, чтобы я понял, почему ты сама просто не можешь взять и занять место этой самой Хильды? И установить правила, что робототехника — это круто, а курить за гаражами — отстой...
— Потому что я так не смогу! Ты не понимаешь...
— Может я там у вас и не все понимаю, но понимаю, что ты просто стараться не хочешь, — я пожал плечами. Я уже был не уверен, что пока мы молча залипали каждый в свой телефон, было хуже. — Понимаю. Плыть по течению всегда проще. Но тогда и нечего удивляться, что твоей подруге стало с тобой скучно.
— То есть, ты хочешь сказать, что завоевать популярность — это легко? — вдруг истеричный тон голоса дочери сменился на вкрадчивый. Это произошло так внезапно, что я даже вздрогнул. Как будто кто-то другой начал разговаривать ее голосом. — Как ты там любишь говорить? Как два пальца об асфальт?
— Да, именно это я и хочу сказать, — безаппеляционно заявил я.
— И когда тебе было четырнадцать, то именно ты был авторитетом у себя в классе? — Карина медленно склонила голову на бок и положила телефон на подлокотник дивана.
— У нас все было устроено немного иначе, — уклончиво ответил я.
— Но ты уверен, что если тебе понадобится заполучить авторитет, то он у тебя будет, так? — Карина сползла с дивана и вытянулась в полный рост. «Черт, а я ведь совсем не знаю эту девочку... — подумал я. — Может быть, когда ей стало тринадцать, прилетели какие-нибудь эльфы из полых холмов и подменили ее на вот это? Мне кажется, или глаза ее сейчас сменили свой цвет?»
— Конечно уверен, о чем вообще разговор? — сказал я.
Сразу после этого мир как будто закачался. Изображение расплылось по краям, я словно ухнул в колодец, видел только лицо Карины. Как будто через толстое выпуклое стекло. Ее губы шевелились, кажется, она еще что-то говорила, но я уже не слышал, потому что падал куда-то в темноту.
Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Я поплелся обратно на кухню. Мужик в белой кепке и с добрым лицом Афони — следом за мной.
— Ну что, Кирюх, ты как вообще? — спросил он усаживаясь на табуретку напротив меня.
— Но...нормально, — проговорил я.
— Ты прости, что я на лето тебя к себе забрать не могу, — он виновато развел руками. — Это месяц назад была лафа — жил в комнате один, как король. Но когда бумаги на развод в отдел кадров принес, то все. Теперь мне отдельная комната не полагается, а полагается жить с соседями. Так что...
— Я понимаю, пап, — у меня едва получилось выдавить из себя это «пап». Этот мужик на моего отца вообще похож не был.
— Но ты не грусти, Кирка! — он снова хлопнул меня по плечу. — Пионерлагерь тебе только на пользу пойдет. Ты прости, сынок, но мне кажется, что Любанечка тебя слишком оберегает, И болеешь ты часто, только потому что ей надо о ком-то заботиться. А сейчас у нее времени не будет, надо докторскую защищать... Вот и хорошо для всех будет — и ты научишься жить, не держась за материну юбку, и мать... тоже научится. Чему-нибудь. Ты это доедать будешь?
Он ткнул пальцем в тарелку молочной лапши. Меня перекосило от отвращения, и я помотал головой. Он схватил тарелку и направился к двери с сидящим на горшке пухляшом. Раздалось неприятное «шкряб-шкряб» ложкой по тарелке, потом мерзкое «плюх», потом громкий шум короткого водопада. Отец вернулся в кухню, включил воду, ополоснул тарелку и ложку и сунул ее в висящую над раковиной металлическую сушилку.
— Значит так, Кирка, у нас времени еще вагон и маленькая тележка, — сказал он, уперев руки в бока. — Давай-ка мы с тобой на улицу выйдем, заскочим в стекляшку, перекусим чего-нибудь. Ты как?
— Угу, — я несколько раз кивнул, даже с вполне настоящим энтузиазмом. Неожиданное избавление от молочной лапши вселило в меня веру в лучшее будущее.
— О, а что календарь-то не оторвали? — отец наклонился над столом, протянул руку к книжечке из сероватой газетной бумаги, закрепленной на квадратном кусочке фанеры с коряво выжженным на ней рисунком кота. Наверное, я выжигал. Отец оторвал верхний листок. А я посмотрел на тот, что открылся под ним.
Воскресенье, 8 июня, 1980 года.
Глава 2
«Наверное, со мной случился какой-нибудь инфаркт или инсульт», — думал я, спускаясь вслед за отцом по узкой лестнице типичной хрущобы — стены сверху коряво побелены, снизу покрашены в уныло-зеленый, который на втором этаже сменился на веселенький зеленый. Как будто краски не хватило, пришлось бежать за «догоном», а в магазине остался только цвет тюремного сортира. Сквозь слой относительно свежей краски все еще можно было рассмотреть петроглифы народного творчества. «Огрызкин — шпион!» «Коля+Таня=» Дальше сначала явно было написано «любовь», потом слово старательно закорябали, а сверху написали что-то другое. Но это самое другое дорисовывали либо углем, либо краской, так что под темно-зелеными потеками финальная версия равенства для истории не сохранилась.
Рядом с обшарпанной деревянной дверью на втором этаже было больше всего картинок и надписей. Виселица, какие в тетрадках рисовали, довольно талантливая рожица безумного человека в очках с всклокоченными волосами и почему-то разнокалиберные гуси. Ужасно хотелось спросить отца, что за человек обитает за этой дверью, но я сдержался. А то еще решит, что меня надо не в лагерь пионерский, а в психушку отправлять.
Лямки неудобного рюкзака врезались в плечи. Этот нелепый круглый мешок с как попало нашитым клапаном, кажется вообще не приспособлен к ношению на спине. Мы еще на первый этаж не спустились, а я уже иду, подставив ладони под лямки, чтобы те в ключицы не врезались.
Причем самым тяжелым в этом рюкзаке, кажется, был тот самый мамин сверток с пирожками. Что она туда еще положила, интересно? Кирпичи? Гантели, чтобы я про зарядку не забывал? Тургенева восемь томов?
Жесть... И ведь с такими рюкзаками люди в многодневные походы ходили...
Отец толкнул дверь, мы шагнули в темный «предбанник», дверь с грохотом вернулась на свое место, а мы оказались в полной темноте. Ненадолго. Шаг во мраке, и толкнуть следующую дверь, и вот уже вокруг раннее июньское утро. Ласковые солнечные лучи запутываются солнечными зайчиками в листьях сирени. На лавочке перед подъездом, невзирая на ранний час, уже заседают три бабульки. Одна в платочке, платье в цветочек и шерстяной коричневой кофте, другая — в пестром фланелевом халате и с зачесанными назад седыми волосами, скрепленными полукруглым серым гребнем, и третья в югославском спортивном костюме и вязаном беретике. «Интересно, откуда я знаю, что костюм югославский? — подумал я. — Сейчас и страны-то такой больше нет...»