Русский рай

– Я, что ли, выбирал его? – рассерженно вскрикнул Прохор. Хмыкнул, мотнул головой, и волна густых волос накрыла лицо. – Где высадили Виншипы, там и промышлял. Или контракт ничего не значит? За Виншипами одна правда: они не русские, их выговорят.
– Я контракт писал, – развел руками правитель. – И на мне вина! Могут и меня вызвать для сыска. Оправдываться не стану. Осудят – приму все, как есть, – потупился со вздохом.
Бриг стоял на рейде с коровами и быком, возмущенно ревущими в трюме. Загрузились все пассажиры, не было только Агапы. Выспросив про Ситху у родственников, она со страхом переспрашивала о тех местах у мужа, затем ушла попрощаться и пропала. Федьку Ульяна ей не дала. Сысой для порядка сбегал в Чиниакское жило, жены не нашел, ничего о ней не узнал и вернулся на корабль один.
– Пусть остается! – махнул рукой.
Баранов с пониманием рассмеялся и приказал капитану поднять якорь.
Они прибыли на Ситху в октябре. Моросил дождь, белые облака ползали по морю, цепляясь за гребни мелководных волн, в темных тучах скрывались снежные пики и погасший или затихший вулкан горы святого Лазаря. На кекуре, полуостровом выпиравшем в бухту, стояла настоящая крепость, казавшаяся неприступной. С левой стороны выросла огромная казарма с двумя башнями. Против крепости большой сарай с рубленным к морской стороне магазином. Между ним и крепостью – пристань. За время путешествий тоболяков и Прохора здесь опять было сделано много нового.
Парусник с главным правителем на борту встретил Иван Александрович Кусков. Он был в статском мундире коммерции советника, повязанном кушаком, из-за которого торчала гнутая рукоять пистолета, на боку висел тесак. Лицо временного управляющего Ситхой было чисто выбритым, измотанным заботами, большие глаза устало смотрели на прибывших. Ново-Архангельская крепость не голодала и не была в осаде, но жила в постоянной опасности того и другого. Как только ситхинцы узнали, что Баранова здесь нет, стали готовить восстание. Кусков пригласил самого влиятельного тойона, устроил ему пир с большими почестями и уговорил отказаться от нападения. Тойон со своими воинами ушел от Ново-Архангельской крепости, другие тойоны перессорились и затихли.
– Слава Те, Господи! Наконец-то! – Кусков едва ли не со слезами на глазах обнял Баранова и, отстраняясь, с облегчением вздохнул.
– Что Ванечка, тяжко? – с сочувствием спросил его главный правитель.
– Тяжко! – признался Кусков. – Не по Сеньке шапка, ты лучше правил здешним краем.
Бриг разгрузили. Баранов с женой и детьми отправился в свой дом на скале. К этому времени к нему был пристроен мезонин. Сысой и Василий, с детьми и женой, одной на двоих, над чем весь путь до Ситхи потешался Прохор, поднялись в верхнюю казарму на кекуре. Оттуда стекал белый едкий дым, мешаясь с нависшим облаком. Дымы висели и над нижней казармой у моря, и над ямами в которых жгли лес на древесный уголь. Из-за раскрытой двери нижнего этажа дома правителя в лица прибывших пахнуло сыростью, кожами и людским потом. Они выбрали комнату, где служащие жили семейно, и было просторней. Сысой с Василием и Прохором освободили угол и стали носить туда пожитки, Ульяна обустраивала ночлег, Петруха со строгим лицом помогал ей, Богдашка с Федькой бегали по казарме, знакомились с ровесниками. После корабельной тесноты простор был им в радость.
День кончился, и все они, отвыкшие от казарменной жизни, уставшие от плаванья, долго не могли уснуть, часто просыпались дети. Утром всех троих промышленных: Сысоя, Василия и Прохора Кусков отправил рубить сырой лес и крепить частокол между крепостью и ситхинским селением, Ульяну – оставил при поварне в казарме, другие женщины в отсутствии мужей шили плащи из сивучьих кишок.
К стене, где работали старовояжные передовщики, часто подходили раскрашенные ситхинские колоши и колошки с изуродованной губой, раскрытым ртом, с раскрашенными лбом, носом и подбородком. С важным видом они наблюдали за строителями, предлагали купить овощи, оленину, и даже ром, выменянный у бостонцев. В отличие от работных и караульных ситхинцы не голодали и не мучились цингой.
 
Для служащих Компании работы менялись караулами, для Ульяны работы в казарме – работами в поварне, перемалыванием зерна в ручной мельнице. Петруха водился с детьми, помогал углежогам и все свободное время пропадал в кузнице, где с восхищением наблюдал, как раскаляется металл и под ударами молота принимает иные формы. Вскоре все они, прибывшие с Кадьяка, вспоминали о зимовке на южных островах и в хозяйстве Филиппа, как о добром, счастливом времени.
Петруха поначалу водил с собой в кузницу младших братьев, но тем быстро наскучил лязг железа. Богдашка рвался в школу к Филиппу Кашеварову, где было много его погодков и сын учителя – Алексейка. Азбуку Богдашка выучил от деда и матери, медленно, по слогам, читал вывески и названия русских кораблей. Ульяне с Василием не хотелось отрывать сына от семьи, доверяя воспитание чужим людям, но по настойчивым, слезным просьбам Богдашки они вынуждены были отдать его в школу при церкви.
– Меня берут в ученики с компанейским жалованьем! – с сияющим лицом объявил домочадцам Петруха, прибежав из кузницы.
Сысой с Ульяной озадаченно переглянулись. Был полдень, двухчасовой послеобеденный отдых перед работами до вечера. Сысой хотел вздремнуть, но слова сына разогнали сон.
– Богдашка в школе, мы на работах, ты – в кузне, мать – в поварне, а как Федька? С кем его оставлять? – приподнялся на локте.
– С собой буду брать! – ничуть не смутился Петруха. – А что? Там не скучно и тепло.
Федька, услышав новость, скривил губы, накуксился, захныкал:
– Там ухи болят!
Быстрого ответа родители не дали, но после работ переговаривались едва не до полуночи. Закончив школу, а то и какое-нибудь училище в России, креолы обязаны были отслужить Компании от пяти до пятнадцати лет. Не многим лучше было положение если они воспитывались дома: Компания выдавала на их содержание пай, взамен требовала работ, когда они подрастали, разве не посылала куда-нибудь, не спрашивая согласия. Если родители увозили детей в Сибирь – они приписывались к сословию мещан, со всеми податями и повинностями по месту жительства.
– Петрухе пора приставать к какому-то делу. Косить, пахать, доить – все может, но желания нет, – вздохнул Сысой, вспоминая, как когда-то рассуждали о нем отец с дедом и дядья. – В меня пошел… И к промыслам душа у него никогда не лежала. А кузнец – он везде нужен и всеми уважаем.
– Про Петруху речи нет, пусть идет, учится. Да и пора уже! – обеспокоенно тараторила Ульяна. – Но, Богдашку отдадим в школу, за ним Федька потянется. А после в какое-нибудь училище, и потеряем детей: выйдут в чиновные, напялят срамные штаны и шляпы, станут нас стыдится, своими людьми помыкать, терпеть самодурство и чванство начальствующих… Петруха-то дома вырос, нас любит, на старости не бросит.
– Вот-вот! Правильно говорите! – поддакнул Прохор. – Как у нас в горной школе: «Гутен тах, герр унтерштейгер… Донер вэтэр!». Забудут, кто они есть и чьей крови.
Сысой молчал, печально опустив глаза. Его старший сын любил Ульяну как мать, только с ней вел душевные беседы, а родной отец и Василий были для него не больше, чем близкими соседями. Федька, кровный ли сын, приемный ли, к душе не прикипел. О родной матери не вспоминал, ластился к Ульяне, и она принимала его как родного.
– Пока Бырыма – главный, еще ничего: он нас покрывает, за всех терпит от начальствующих. Так ведь старый уже, который год замену просит, – задумчиво пробормотал Василий, расправляя казанком усы.
Заполночь семья решила, что не отдавать Богдашку в школу никак нельзя – здесь не фактория, от людей не спрячешься. Петруха вырос, пусть сам судьбу выбирает, а с Федькой – как Бог даст, с одним как-нибудь управимся.
Петруха стал ходить в кузницу, Богдашка – в школу. Вечерами, при свете жировика, талдычил, поучая малого: «Аз, буки, веди, глаголь, добро…» Несмышленый что-то запоминал. Ульяна работала при казарме, Федька был с ней. Богдашка все чаще стал оставаться на ночлег при церковной школе, мать забеспокоилась, побежала к учителю, старовояжному промышленному Кашеварову. Тот ее ошеломил: