Иди за рекой

Шесть раз, сказала она. Шесть беременностей. Шесть потерянных детей. Шестого, добавила Зельда сконфуженно, она выкинула на таком позднем сроке, что ей довелось подержать маленького синего младенца на руках.
– О, Зельда, – с трудом выдохнула я, вспомнив, в какой агонии прижимала к себе собственного безжизненного новорожденного и каким невероятным чудом был его первый хриплый вдох.
Глаза мои наполнились слезами – и от воспоминания об испытанном тогда облегчении, и от сочувствия подруге.
– Мальчик, – сказала Зельда мрачно. – Мы его даже назвали. Джозеф. – Она какое‐то время помолчала. – Он – они все, все шестеро – всегда у меня вот здесь. – Она положила руку на сердце. – Мы с Эдди стали жить дальше, и у нас хорошая жизнь. Но каких‐то кусочков в ней не хватает, понимаешь?
Я очень хорошо понимала. Я утерла слезы и просто слушала.
– Ты решишь, что я сумасшедшая, – продолжала Зельда, – но я раньше, бывало, смотрела на нашу гостиную или на двор, или заглядывала под Рождественскую елку – в те годы, когда ты еще к нам не приехала, и представляла себе их, моих детей, как они дурачатся все вместе и дерутся, как щеночки. – Она слабо улыбнулась и помахала руками у себя перед лицом, разгоняя нафантазированные картинки. – Может, я и в самом деле сумасшедшая, – сказала она и рассмеялась.
Я до сих пор то и дело видела в саду Уила и нашего сына: они улыбались мне с дальнего края участка или даже работали рядом со мной. Если Зельда сумасшедшая, то и я тоже.
– Знаешь, о чем еще я думаю? – снова заговорила она. – Мой Джозеф по возрасту как раз попадал бы под призыв в чертов Вьетнам. Его бы прямо отсюда – раз, и забрали бы. И я тебе знаешь что скажу? Если бы он по‐прежнему у меня был, я бы отправила его в Канаду, не испугалась бы ни тюрьмы, ни черта лысого, лишь бы не пустить его на войну.
Она задумчиво посмотрела в окно – возможно, увидела там своего сына, стоящего среди тополей, – и сказала:
– О, я была бы не мать, а бешеная медведица, если бы мне только дали шанс.
Многое в Зельде Купер вызывало у меня зависть: ее талант к общению, ее политическая подкованность, ее родственники, чувство стиля и умение громко беззастенчиво хохотать, и, если честно, даже ее широкие глаза цвета воды и длинные черные ресницы. Она же, со своей стороны, часто упоминала в разговоре, что восхищает ее во мне: говорила, что никогда бы не смогла жить одна или гулять одна по лесу, как я, и ей никогда даже близко не сравниться со мной в садоводстве, огородничестве или готовке. Я не была большим знатоком в области дружбы, но мне казалось, что в этом смысле мы были похожи на большинство хороших друзей: ценили сильные качества друг друга, но завидовали им только по‐доброму. Однако сейчас, когда Зельда говорила с непринужденностью женщины, полностью принявшей собственное тяжелое прошлое, я была раздавлена ее горем, но при этом отчаянно позавидовала ее честности и полнейшему отсутствию в ней самобичевания.
Возможно, в конечном итоге я бы тогда все‐таки заговорила, рассказала бы ей все, если бы нас не прервал стук в дверь черного хода.
На пороге стоял Карлос со своим красным металлическим ящиком с инструментами. Это был высокий, широкоплечий и красивый молодой человек двадцати одного года – и к тому же прекрасный плотник. Он заходил всякий раз, когда нужны были деньги, так как знал, что у меня всегда найдется для него работа.
Я пригласила его в дом, и он вошел, как всегда спокойный и вежливый, и присел вместе с нами на кухне. Зельда болтала, пока он поглощал один за другим маффины и отвечал на ее вопросы, улыбаясь и кивая. Я просто смотрела на него – как он ест, как улыбается и как убирает со лба широкой мозолистой ладонью черную челку.
– Что ты будешь делать, если призовут? – спросила Зельда, и я не сразу поняла, что она опять говорит про Вьетнам.
– Убегу в горы, – не раздумывая ответил Карлос с полным ртом кекса и кивнул в окно на широкие просторы гряды Уэст-Элк. – Вон в те. Я их хорошо знаю.
Зельда кивнула и стиснула его плечо, как будто хотела приклеить парня к тому месту, где он сидит.
 
– Молодец, – сказала она.
Он был молод, наивен и дерзко верил в свой план, как и я когда‐то.
Когда я отвела Карлоса в сарай и показала провисшую опорную балку, которую требовалось укрепить, он склонился над ящиком с инструментами, чтобы немедленно приступить к работе, но я никак не могла уйти. Я стояла в дверях сарая и чересчур долго на него смотрела.
– Карлос! – окликнула я его наконец. Он обернулся. – Если тебе придется уехать, пожалуйста, зайди попрощаться. Я дам тебе с собой консервированных персиков.
Даже если эта просьба показалась ему странной, он был слишком хорошо воспитан и не подал виду.
– Постараюсь, – вежливо кивнул он, что на языке молодых людей означало, что, скорее всего, не зайдет.
С щемящей болью в сердце я вышла и закрыла за собой дверь сарая.
И снова ее открыла.
– Карлос! – позвала опять.
Он поднял на меня свои мягкие темные глаза.
– Я хотела сказать, что отвезу тебя. Ну, знаешь, если понадобится. Я тоже хорошо знаю эти горы.
Он улыбнулся и поблагодарил меня, и я наконец оттащила себя от двери, ощущая чудовищную пустоту внутри.
Вернувшись в дом, я застала Зельду за мытьем посуды. Она сказала, что ей пора бежать – помогать Эду с оформлением сделки. У меня возникло ощущение, что это неправда и что на самом деле она просто убегает от меня. Я подумала, что должна перед ней извиниться, но ведь я не говорила неправды ни ей, ни себе. Я просто не говорила правды. А лжи, в которой я могла бы ей теперь признаться, не было.
– Прости меня, – все равно сказала я.
– За что, Ви? – спросила она, явно давая мне еще один шанс ей открыться.
Я не знала толком, как ответить.
– Прости, что заставила тебя говорить о… о твоих детях, – нелепо пробормотала я.
Она посмотрела на меня одновременно с сочувствием и с изумлением.
– Почему бы мне о них не говорить? Это ведь мои дети. К тому же ты меня не заставляла. Я всегда хотела тебе рассказать. Просто не была уверена, что тебе это интересно. Ну, одно дело, если бы это были юные саженцы… – попыталась она надо мной подшутить, но ее собственный смех прозвучал слишком тихо, а слова ее были уж слишком похожи на правду.
– Что бы ты там от меня ни скрывала, – продолжала она, – это твое дело. Но позволь мне сказать тебе две вещи. Во-первых, я знаю, насколько ты сильная, – ты спасла свои деревья, сама управляешь фермой, трудишься в поте лица, одна-одинешенька ходишь гулять по лесу и черт знает где еще. Но носить на себе одной все свои печали – это не сила, Ви. Это наказание, так‐то. Что бы там с тобой ни произошло, перестань себя в этом винить.
Я чувствовала себя, как ребенок, которого отчитывают, и мне захотелось, чтобы она поскорее ушла.
– И второе: я сейчас сидела здесь за столом и наблюдала, как ты смотришь на этого мальчика, Карлоса, – я таких грустных глаз в жизни не видела. Когда будешь готова рассказать мне, что с тобой случилось, я обязательно тебя выслушаю.
Я отвернулась, чтобы она не увидела моих глаз.
Она поцеловала меня в щеку, поблагодарила за завтрак и чуть задержалась на пороге, чтобы сказать:
– И тогда я перестану подсовывать тебе мужчин. Обещаю.
Услышав, как машина Зельды покатила по подъездной дороге, я пошла обратно в сад – собирать персики. Меня окружали стройные ряды идеальных деревьев. Наемные работники что‐то насвистывали себе под нос, стоя на верхушках лестниц, и выставляли полные корзины к дороге, где те дожидались развозного грузовика. Бежала вода полива, ярко светило теплое августовское солнце. Ферма и фруктовый бизнес работали как часы. У каждого прилавка в округе уже несомненно дожидалась моих персиков очередь из покупателей. Как заметила Зельда, мне действительно хватило сил обрабатывать эту землю, и земля оказалась ко мне щедра и позволила здесь остаться. И все же. Когда я была с собой особенно откровенна, я признавала, что в каждом листе, в каждом корне и в каждой косточке персика с моих деревьев таится печаль. Потому что на самом‐то деле, когда Уил и наш сын возникали в моем воображении у края сада или работали рядом со мной, они не улыбались – и мне не под силу было это изменить, сколько бы я ни старалась представить их как‐нибудь по‐другому.