Иди за рекой

Я оставила костыли и прокралась к бюро в салоне. За откидной доской письменного стола я обнаружила мамины принадлежности для письма. Аккуратной стопкой лежали чистые бледно-лиловые листы: при жизни матери они были для меня под запретом, а после ее смерти их никто не трогал. Я отделила верхний листок и почти что приготовилась к тому, что мать сейчас рассердится и рубанет рукой у меня перед глазами. Я вытащила из серебряной коробочки безупречно отточенный карандаш и красиво написала: “Спасибо”. Сложив записку, я оставила ее перед дверью Ога, не рассчитывая получить – и действительно не получив – ответ.
В последующие несколько дней у меня было много хлопот. Мы собирали и продавали отличные персики с июля, но самым сладким на западном склоне Колорадо фруктовый сахар становится в холодные ночи и теплые дни ранней осени. Этого бесценного заключительного сбора урожая наши покупатели ждали с особым нетерпением. У отца был особый осенний ритуал: просыпаться по несколько раз за ночь, чтобы взглянуть на термометр: он прекрасно знал, насколько хрупок и ненадежен наш успех. Внезапное снижение температуры всего на пять градусов могло превратить безупречный и прибыльный поздний урожай в болтающиеся на ветках мячики пюре, годящиеся разве что на корм свиньям. Перед нами стояла задача собирать урожай настолько медленно, чтобы наша продукция оставалась свежей всю осень, и при этом успеть снять все плоды до наступления первых заморозков. В ту осень нам пока везло, и заключительный сбор удалось отодвинуть на добрых две недели позже обычного срока, но отец был не из тех, кто верит в долгую удачу, и я видела, что он нервничает. В то утро, когда Сет грохотал на всю округу своим родстером, отец заподозрил, что температура упала на два градуса, а потом еще на один – в то утро, когда я потихоньку вернула Огу костыли, и вот он отдал распоряжение немедленно очистить все деревья. Несмотря на больную лодыжку, я страшно обрадовалась возможности поработать.
Я собирала персики всю жизнь. Это было для меня так же естественно, как дышать. Не могу припомнить такого времени, когда я еще не знала, как, принюхавшись и легонько прикоснувшись, определить идеальную спелость, как осторожно приподнять и отвернуть персик от стебелька, чтобы не смять нежную мякоть, как разобраться, который из румяных плодов пора везти на рынок, который можно отправлять с доставкой, а который следует есть прямо тут, не отходя от дерева. В отличие от яблока и груши, у персика всего за несколько дней – за три или, может, четыре – наступает тот критический момент, когда плод необходимо сорвать и съесть. Безупречная репутация нашего семейного сада была построена не только на идеальной форме и вкусе персиков, но еще и на том, что мы из поколения в поколение передавали мастерство собирать урожай и продавать фрукты на пике их зрелости.
Повесив на левую руку садовую корзинку и ощущая на лице и на плечах щекотные прикосновения золотых, по форме напоминающих бананы листьев, правой рукой я тянулась к веткам и откручивала персик за персиком, то и дело поднося их к носу, чтобы вдохнуть сладкий аромат. Конечно же, отец был прав. Последние плоды, все до единого, пора было срывать.
Я предпочитала собирать персики в одиночестве в дальнем конце сада, где росли самые старые деревья. Отец собирал на более новом участке рядом с сараем в компании с Рыбаком. Сет занял ряды, растущие вдоль ручья. Ближе к полудню пришли помогать братья Оукли – Холден, Чет и Рэй. Невозможно было представить себе, чтобы они делали это из доброты своих грубых сердец. Ну и точно – позже я узнала, что их отец договорился с нашим папой, что его парни поработают у нас в обмен на то, что папа и Сет помогут им с перегоном скота двумя неделями позже. Это будет работа на два дня – собирать стадо в верховье долины и гнать его вниз через Олмонт и Ганнисон и дальше – на их ранчо неподалеку от Айолы. Прекрасно зная братьев Оукли, папа сказал их отцу, что сделка состоится только в том случае, если от парней не будет неприятностей и помятых фруктов. Они присоединились к Сету на восточной границе сада, и не прошло и двух минут, как до меня донесся запах их “лаки страйков”, матерная ругань и грубые шуточки. То ли они находились так далеко от папы, что он их не слышал, то ли ему настолько сильно была нужна их помощь, – но он закрывал глаза на их дуракаваляние.
 
Само собой разумелось, что в какой‐то момент я прервусь, чтобы к полудню был готов обед. Когда солнце подошло к середине лазурно-синего неба, я отнесла свои наполненные корзины к садовой дороге, откуда папе будет удобно поднять их в кузов грузовика. Я прохромала мимо Сета и братьев Оукли, не обращая внимания на их приглушенные комментарии и смешки, – и направилась к дому. Подойдя ближе, я увидела, что папа разговаривает во дворе с каким‐то незнакомцем. Человек был довольно молодой, с веснушками, на голову выше папы и чуть ли не вполовину шире, одет он был в перепачканный джинсовый комбинезон и широкополую соломенную шляпу. Из заднего кармана у незнакомца свисали видавшие виды рабочие перчатки. Рыбак приветственно замахал хвостом, но мужчина будто его не замечал. Когда папа увидел, как я иду к дому, он подозвал меня, и мужчина повернул ко мне свое длинное, немного лошадиное лицо.
– Его Данлэпы прислали, – объявил папа и без лишних церемоний указал на мужчину.
Сердце ухнуло в пятки. Руки моего вранья оказались такими длинными – куда хочешь дотянутся! Я ахнула и приготовилась придумать новую ложь, чтобы объяснить, как я оказалась в запретной ночлежке и зачем придумала, будто папе требуется помощник, но не успела я заговорить, как папа продолжил:
– Это они здорово придумали. Помощь нам не помешает.
Он кивнул мужчине, и мужчина кивнул в ответ – так они заключили сделку.
Потом папа повернулся ко мне:
– Платить особо нечем, так что накорми парня как следует.
Я выдохнула, улыбнулась мужчине, который в ответ улыбаться не стал, и сказала:
– А как же!
Когда мужчины набились в кухню обедать, с ними явились и их запахи. Едкая смесь пота и табака, персикового сока и осеннего солнечного света вытеснила аромат еды – даже когда я достала из духовки печенье, даже когда поставила в центр изголодавшегося круга жареную курицу и картошку. Дядя Ог вкатился в кухню с новыми запахами – виски и жевательного табака – и мрачно подъехал к своему обычному месту за столом.
Мужчины приступили к еде, а я продолжала возиться у плиты, стоя спиной к столу: переливала жир из жаровни в сковороду и замешивала мясную подливку для ужина. Папа представил собравшимся за столом человека с лошадиным лицом как Форреста Дэвиса. Ог хмыкнул, молодые люди поздоровались и принялись обмениваться хвастливыми историями и задирать друг друга. Все ели с удовольствием, никто не замечал, что я за стол так и не села, и это меня вполне устраивало.
Я подмешивала побольше муки в подливку и почти не обращала внимания на мужчин, как вдруг Дэвис, который до этого молчал, откашлялся и сказал неожиданно низким голосом:
– Меня тут в ночлежке чуть в одну койку с индейцем не поклали. Слыхали, может, про это?
Я замерла, спина напряглась, рука судорожно сжала венчик для взбивания. Дыхание присело на краешек притихших легких – я прислушалась.
– Спорим, это тот грязный ублюдок, которого ты тогда повалил, Сет, – с набитым ртом сказал один из Оукли – судя по ядовитому тону, Холден.
– Я слыхал, его от Данлэпов‐то турнули, – отозвался Сет.
Мне стало интересно, откуда он это знает, кого расспрашивал об этом и зачем.
– Ага, – ответил Дэвис. – Но для начала он в помывочную нам своей заразы нанес. Пробрался как‐то, подонок.
Он прожевал и проглотил. А потом прибавил:
– Данлэп его поймал – одежду с веревки тырил. Умотал с целой охапкой.
Забытая подливка, над которой я стояла с занесенной рукой, свернулась и выкипела. Коричневые брызги взметнулись в воздух и обожгли мне большой палец. Я дернулась и с грохотом опрокинула сковороду, пригоревшая жижа вылилась на плиту. Мужчины у меня за спиной умолкли, без сомнения на меня уставившись, но лицо мое после упоминания Уилсона Муна так горело, что я не решилась обернуться.