Белый шаман (СИ)
— Здравствуй, Дмитрий. Налей нам чайку и присаживайся, — движением руки Макарий показывает мне на кресло по центру. Отец Федор уже уселся на свое место и поглядывает на меня с легкой, едва различимой улыбкой. Пока я колдовал с чашечками, деды молча наблюдали за мной. Потом еще минут пятнадцать так же молча швыркали кипяток. Ну, и я не отставал. Хороший чаек у епископа, душистый, с травами таежными.
А потом начался допрос. Куда там Костромину с Зубрицким! Полицейские по сравнению с этими матерыми дедами, что щенки перед волкодавами. Кто я такой, откуда взялся, что помню о себе, о прошлом, а не о себе, а может каких людей вспомнил или события? Где научился фехтовать, убивать, лечить? Лекарства? От холеры и тифа? Отлично! Обдумаем! Покажешь потом и расскажешь подробней. А драгоценности откуда? Много их? Продать? Не надо продавать — церковь выкупит. Завод? Дары Сибири? А церкви какой интерес? Тоже решим. Монахи помогут. Мед, воск, травы. А вот самоедин только крещеных на производство, иначе не будет тебе благословения. А, кстати, почему ты – православный, стал учеником шамана? А может от веры отступился? Нет? Не верил особо? Почему? А как относишься к Государю Императору? А к монархии? Русскому народу? Иноверцам? Почему не помнишь ничего, а имя свое и фамилию помнишь. А точно ты Уколов? А может Бестужев? А фамилию Бестужев раньше слышал? Где? При каких обстоятельствах? Как родня встретила? А в Усть-Каменогорске, что запомнилось? Кто обучал этикету? Языкам? Почему часто вставляешь в разговор английские словечки? Вот уж не замечал за собой, но раз спрашивают, значит, проскакивали где-то англицизмы, все-таки в моей прошлой жизни их хватало. И все это под видом доброжелательной беседы.
В общем, выжали меня, как тряпку. Аж, гимнастерка на спине вспотела. Ну, как есть, чекисты-энкэведешники. Хорошо хоть готовился я к этому разговору. Обдумал все, мысленно отрепетировал. Вопросы-то большей частью предсказуемые задавали. Правда, и мои собеседники готовились. По крайней мере о деталях моей поездки в Красноярское они были в курсе. Но все же ничего лишнего я, вроде, не ляпнул. Зато, заводик мой благословили. Но с условием, что быть при нем часовне и батюшке. Надзирателя, то есть, приставили. Да не одного, потому как обещали еще рабочие руки в виде монахов. Вот зачем они мне там⁈ Но отбрыкаться не получилось. Зато Макарий разрешил писать на этикетке, что продукция выпускается с его личного благословения. А это неимоверная честь и мощное продвижение по местным меркам.
Лекарства разрешили попробовать на тяжелых больных в богадельнях при церковных приходах. На что пообещали выдать надлежащую бумагу от аппарата епископа Томского и Семипалатинского. При этом ненавязчиво обязали нас с Иваном по дороге в Питер сопроводить до Златоуста обоз с хлебом для голодающих. Будет и своя охрана из казаков и монахов, но два лишних бойца вовсе не повредят. Грабить стали на дорогах беспощадно. Голод покатился по Уралу и центральным губерниям России, набирая обороты. Холеры пока еще не было, а вот тиф уже появился. Люди от безнадеги шли на любые преступления, чтобы спастись и спасти родных и близких. Да и при раздаче хлеба случались происшествия.
Напоследок полечил Макарию суставы больные, так же с молитвами и легким зеленым сиянием. Побожился, что нет в даре моем участия сил богопротивных. На что получил, скрепя сердце, разрешение заниматься целительством. И то, только тогда, когда совсем уже больше никак. Но лучше не заниматься. Потому как бесконтрольные чудеса, суть есть зло и смута. И вещи такие надо творить только под приглядом церкви, в крайнем случае, гражданской администрации, дабы не было брожений в народе крамольных. Я и не собирался так-то. Помог разок нужному и симпатичному мне человеку, так сам же этот человек и раздул из мухи слона. Ага, а взгляд-то отец Федор отводит. Стыдно! Стыдно должно быть, товарищ батюшка!
Приема у губернатора пришлось ждать четверо суток, господин Тобизен был очень занят делами губернии. Благо, из гостевых комнат архиерейского дома нас никто не гнал. Время это я зря не тратил. Посетил Императорский Томский университет на предмет поступления туда на будущий год. Принял меня почему-то чиновник специальной дисциплинарной комиссии. Сухой, желчный мужчина с одутловатым лицом в мундире, висящем на нем как на вешалке. Взглянув на меня высокомерно и брезгливо, будто на вошь, сунул листок со списком предметов обязательных для сдачи при поступлении и отвернулся, буркнув, чтобы приходил летом. Пришлось немножко встряхнуть зарвавшегося штафирку, не с бедолагой-семинаристом разговаривает, а с казаком. На возмущение и угрозы этого хрена, с доброй улыбкой посоветовал ему отправить жалобу в Третий военный отдел казачьего войска, а еще лучше напрямую наказному атаману господину генералу от кавалерии Таубе. Хмырь тут же сник и все же соизволил объяснить, какие кафедры имеют место быть в учебном заведении. Потом с ехидством заметил, что обучение стоит пятьдесят рублей в год, и мундир справляется за свой счет. А это сотня рубликов. Но видя, что суммы большого впечатления на меня не произвели, сник еще больше. В конечном итоге он спровадил меня к господину Леману[i], декану кафедры фармации и фармакологии, если уж заниматься производством лекарств, то и образование надо получать профильное. Я даже слышал, как этот червь бумажный облегченно вздохнул, когда я выходил из кабинета. Но в случае поступления сюда, врага себе я уже нажил. Интересно, что за дисциплинарная комиссия? Как-то не вяжется все это со студенческой вольницей.
Эдуард Александрович был занят, читал лекции. Мягкий, вкрадчивый голос с хорошо ощутимым акцентом раздавался из аудитории. Я поневоле прислушался. И заинтересовался. Правда, понимал, о чем идет речь с пятого, на десятое, но понимал же. А когда профессор перешел на целебные свойства растений, лекция стала еще занимательней. Тут уже и я мог многое рассказать профессору. Все-таки почти пять лет в учениках у местного шамана. А в тайге таблеток нет, только природные средства.
Наконец, лекция закончилась и из аудитории гурьбой повалили студенты. Худюще, с впалыми щеками, в мундирчиках и… при коротких шпагах! А ковырялки-то эти им зачем? По тому, как большая часть спотыкается о болтающиеся ножны видно, что оружие это для них совершенно чуждое и непонятное. Однако, есть и те, кто шагает уверенно, привычно придерживая эфес. Эти, думаю, или из наших — казаков или из дворян. Они и выглядят получше. Видно, что питаются нормально и тяжелым трудом себя не изнуряют.
Разговор с профессором поначалу не сложился. Оно и понятно, занятой образованный человек, и тут какой-то казак неизвестно откуда. Да еще и о поступлении что-то там пытается выяснить! Для этого есть другие люди. А ему некогда. Пришлось пойти с козырей, благо, что-то похожее на бизнес-план, всегда таскаю с собой, в любой момент могут вызвать к губернатору. А там вполне возможно потребуют обоснование на выкуп земли. Вот и ношу с собой пачку бумаг, напечатанную Фирсом на желтой бумаге с облюдением нынешней орфографии. В той же папочке у меня и рецептура. Как предложенная искином, так и своя, от Эрохота. Вот этим я и купил Лемана с потрохами. Поначалу Эдуард Александрович отнесся к записям более чем скептически. Но по мере чтения, брови его стали подниматься все выше и выше, а ленивое пренебрежение сменилось горячим интересом. Минут через пятнадцать изучения бумаг бросив мне:
— Ждите здесь! — он стремительно, не отрывая взгляда от бумаг, умчался в неизвестном направлении. Не убился бы, а то совсем под ноги не смотрит. Ну а я что, сказали ждать, стою, жду. Мимо меня несколько раз прошли профессора и студенты, поглядывая на незнакомого казака, кто с любопытством, кто с пренебрежением, а кто и с вызовом. Не обращаю на них внимания. У меня тут свои цели – узнать о своем поступлении и о перспективных и бедных студентах, которых можно будет потом привлечь на производство.
Вернулся Леман с каким-то бородатым мужиком: