Дочери Медного короля

Как-то в июльский день он достал из шкафа металлическую шкатулку и вынул из нее газетные вырезки, относящиеся к смерти Дороти. Он разорвал их на мелкие клочки и бросил в корзинку для бумаг. Подобным же образом он поступил с газетами, где описывалось убийство Эллен и Пауэлла. Потом стал перелистывать брошюры фирмы Кингшип, которые снова попросил выслать после своего знакомства с Эллен. Он собирался и их разорвать, но тут ему в голову пришла мысль, заставившая его улыбнуться. Дороти, Эллен…
«Вера, Надежда, и Милосердие», — подсказала ему память.
Дороти, Эллен и… Мэрион.
Он долго разглаживал слежавшиеся страницы брошюр, прежде чем вернуть их в шкатулку.
Присев у письменного стола, он взял листок бумаги и разделил его на две колонки. Первую из них он озаглавил За, вторую Против.
В первой он записал все, что ему говорила Дороти, а потом и Эллен о характере, вкусах и взглядах Мэрион, о том, как сложилась ее жизнь. Несмотря на то, что он не был знаком с Мэрион, он мог читать в ней, как в открытой книге. Она представлялась ему ожесточенной, одинокой и страдающей от своего одиночества…
Для второй колонки он так ничего и не нашел.
В этот же вечер он разорвал листок и, взяв другой, записал там все, что он знал о Мэрион Кингшип. В течение последующих недель он постепенно дополнил этот список, припоминая свои разговоры с Дороти и Эллен в ресторанах, на переменах, во время прогулок или на танцах. Из глубин его памяти всплывали все новые слова, а то и целые фразы.
По мере того как список становился длиннее, его настроение улучшалось. Иногда он вынимал листок из шкатулки просто для того, чтобы полюбоваться им и приходил в восхищение от собственной проницательности, находчивости и памяти.
«Да ты сумасшедший, — сказал он как-то себе вслух, перечитывая листок в сотый раз. — Совершенно сумасшедший», — снисходительно повторил он. Но в действительности он так не думал, а считал себя дерзким, отважным, блестящим.
— Я не собираюсь возвращаться в университет, — объявил он матери в начале августа.
— Как ты сказал?
— Я не вернусь в университет, а через пару недель уеду в Нью-Йорк.
— Но почему ты не хочешь закончить образование? — жалобно спросила мать, отбрасывая со лба седую прядь. — Ты нашел работу в Нью-Йорке?
— Нет, но найду. Мне нужно разработать одну мысль… вернее, план.
— Следовало бы сперва закончить курс, Бад, — взмолилась мать.
— Если из моего плана ничего не выйдет, я прекрасно смогу сделать это в будущем году.
— Но, Бад, тебе уже двадцать пять лет. Ты должен… тебе следовало бы сначала сдать экзамены, а потом уже искать подходящую должность. Так не может продолжаться…
— Как, по-твоему, речь идет о твоей или о моей жизни?
— Именно так отвечал мне твой отец, — тихо сказала мать, направляясь на кухню.
Он попытался читать какой-то журнал, не слышать шума льющейся в раковину воды, уговорить себя, что ему безразлично мнение матери, но его усилия были напрасны. Через несколько минут он зашел к ней в кухню.
— Послушай, мама, — сказал он убедительным тоном, — ты ведь знаешь, что я не меньше тебя хочу поскорее наладить свою жизнь. Я не стал бы оставлять университет без серьезных причин…
Она не отвечала, продолжая стоять у раковины спиной к нему. Тогда он сел у стола и продолжал:
— Если мне не удастся задуманное, то в будущем году я вернусь в университет, обещаю тебе, мама.
— Расскажи мне о твоем плане, — попросила она, оборачиваясь. — Может быть, это какое-нибудь изобретение?
— Пока ничего не могу сказать, — неохотно ответил он. — Я нахожусь в самом начале пути… Не обижайся…
— А нельзя с этим подождать до будущего года? — спросила она, вытирая руки.
— В будущем году может оказаться слишком поздно, мама.
— Меня огорчает, что ты со мной недостаточно откровенен.
— Мне самому хотелось бы тебе все рассказать, но это пока невозможно. Я даже не могу объяснить почему.
Она подошла к нему и положила ему руки на плечи, глядя на обращенное к ней взволнованное лицо.
— Надеюсь, что твоя идея хороша.
 
Он от всей души улыбнулся ей.
Часть третья 
МЭРИОН 
1
Мэрион Кингшип училась в Колумбийском университете — солидном учебном заведении, требующем от студентов упорной ежедневной работы и ничего общего не имеющем с игровой площадкой для великовозрастных детей, куда поступила Эллен. После того как она окончила его, ее отец не преминул вскользь упомянуть об этом факте в разговоре с директором агентства, занимающегося рекламированием продукции компании Кингшип. Ей была предложена должность редактора в этой фирме, но она отказалась и через некоторое время поступила, не прибегая к помощи отца, на секретарскую работу в менее значительное агентство, где ей пообещали поручать в дальнейшем редактирование несложных текстов, при условии, что это не будет мешать ее основным занятиям.
Годом позже, когда Дороти последовала примеру Эллен и поступила в столь же легкомысленное учебное заведение, где в основном занимались спортом или шатались но университетскому двору, Мэрион осталась вдвоем с отцом в квартире из двенадцати комнат. Они регулярно встречались во время трапез, но близости между ними не было. В конце концов. Мэрион решила поселиться отдельно, хотя и догадывалась о молчаливом неодобрения отца.
Она сняла трехкомнатную квартиру на последнем этаже красивого дома в районе Пятидесятых улиц и тщательно обставила ее. Комнаты были меньше, чем в доме отца, и ей не удалось увезти все свои любимые вещи. Она отобрала те из них, которые ей нравились больше остальных и лучше выражали ее сущность. Развешивая картины, расставляя книги на полках, она видела их глазами того, кто однажды войдет в ее жилище. Почетное место было отведено картине Демута, которую она особенно любила.
Ансамбль получился современный, но не чрезмерно. Пластинки охватывали композиторов от Бартока до Стравинского и включали наиболее мелодичные произведения таких музыкантов, как Брамс и Рахманинов. Книги — а что лучше библиотеки говорит о характере ее обладателя? — отражали вкусы и личность Мэрион.
Два неравнозначных события нарушали каждую неделю однообразие ее жизни: в среду она обедала у отца, а в субботу устраивала генеральную уборку своей квартиры. Если первое являлось нелегкой повинностью, то второе неизменно доставляло ей радость. Она полировала мебель, протирала зеркала, прикасаясь к каждому предмету с осторожностью почти благоговейной.
У нее бывали гости. Во время каникул ее навещали Эллен и Дороти, которые делали вид, что завидуют ее независимой жизни. Приходил отец. Лифта в ее доме не было, поэтому, поднявшись по лестнице, он задыхался, неодобрительно качая головой. По вечерам заходили сослуживицы. Они развлекались, играя в канасту.
После самоубийства Дороти, Мэрион на две недели вернулась к отцу. Когда погибла Эллен, она оставалась у него целый месяц. Но даже горе не могло их сблизить. Во время ее второго пребывания у отца тот с робостью, совершенно ему несвойственной, спросил, не могла ли бы она окончательно поселиться у него. Однако сама мысль о том, что она может лишиться свободы, показалась ей невыносимой. После этого разговора, правда, она стала обедать у него три раза в неделю.
Как-то в субботнее утро у нее зазвонил телефон. Мэрион, любовно протиравшая, стоя на коленях, стеклянный верх журнального столика, нахмурила брови. Не выпуская из рук пыльной тряпки, она нехотя направилась к аппарату.
— Алло? — сухо сказала она.
— Алло! — отозвался мужской голос. — Я говорю с Мэрион Кингшип?
— Да.
— Простите, что беспокою вас. Я был… другом Эллен. (Друг Эллен? Красивый, элегантный, блестящий… но совершенно неинтересный молодой человек. Для нее, по крайней мере.) Мое имя Бартон или, как меня обычно называют, Бад Корлис.