Лета Триглава (СИ)
— Хорс? — грудь снова обожгло болью. Васса подняла на волхва глаза, и тот нахмурился, будто воспоминания давались ему с трудом.
— Замкнет системы, чтобы отрезать Тмуторокань от остального корабля. Люди не успели выбраться, когда короткое замыкание спровоцировало пожар. Многие пострадали, многие умерли, а кто выжил…
Он обвел горницу стеклянным взглядом, задержался на высоких, под потолком, окнах — оттуда все еще доносились выстрелы.
— Я тоже остался, — продолжил Хлуд. — И Хорс остался тоже. И семья Стрижей. Надолго потерялся ваш след, а когда нашел — уже поздно стало.
— Зачем? — прошептала Васса. — Зачем моя семья?
— Потому что ваша кровь самая сладкая для навиев, — донесся ответ. — И потому что кто-то из вас мог родиться без людовой соли.
Она прижала ладони к горячим щекам. Слезы текли против воли, дышать было тяжело.
Будто во сне, она потянулась вслед за поманившем ее волхвом. Будто во сне, видела, как настраивают просвечивающую трубку. И будто во сне, глядела на пустоту на экране — в своем нутре, в том месте, где у прочих вспухали сгустки бисфенола.
— Ты — живое лекарство, милая, — слышался тягучий, с придыханием, голос Хлуда. — Надежда для всех зараженных. Теперь понимаешь, почему я приказал привезти тебя в Китеж и почему не могу отпустить?
Она даже не вскрикнула, когда шею кольнуло чем-то острым.
Не ощутила, как ее вскидывают на плечо, как куда-то несут — мимо холщовых полотнищ, мимо огневых шаров, мимо окон, в которых под светом блиставиц мельтешили неясные тени. Только показалось Вассе, что к воротам Китежа проскользнули двое. Отперли ворота, да и затерялись в дождливой ночи. Потерялась во тьме и она. И тьма та была беззвездна и бесконечна.
Глава 35. Мертвое к мертвому
За стенами Китежа не светили огневые шары. Ладья-месяц лязгал на провисших цепях, едва не касаясь рогом верхушек елей, и горел вполсилы. Но Рогдаю больше не нужно освещение. Обострившимся зрением он видел небесный разлом, походивший на рану, в котором стежок за стежком ткалась паутина блиставиц. И оставленный за спиною город — опоясанный цепью костров, увенчанный дозорными на башнях, укрытый холщовыми полотнищами, — походил на игрушечный механизм. Точно по его жилам тоже текла людова соль. Точно он тоже был мертвым.
Удаляющаяся к лесу Мария шага не сбавляла. Рогдай едва поспевал за ней. В последние дни его одолевала пилящая кости боль. Рогдай все реже выходил к люду, все чаще оставался один на один в собственных покоях, где сидел, омертвелый, в каком-то чудном отупении, и видел сквозь шатер, как далеко-далеко вверху качаются в скорлупках-люльках спящие боги, и слышал, как глубоко внизу шепчут волхвы, облекая сновидения в плоть, и чуял, как за стенами терема снует и копошится горячая плоть, наполненная желанным эликсиром.
Больно быть мертвым, знал Рогдай.
Тоскливо быть мертвым среди живых.
Оттого его внутренняя злоба становилась еще нестерпимее, а голод острее.
Припав на четыре конечности — ходить на двух ногах становилось все тяжелее, — Рогдай догнал Марию и дернул за кафтан.
— Почему… помогаешь? — прохрипел, почти привыкнув к изменившемуся голосу.
Слова тоже едва выходили из мертвых легких, костенели на языке, обращались в пыль.
Он выхаркнул кровавый погадок вместе с непереваренными костями и шерстью какого-то мелкого животного, которого поймал нынешней ночью — кошка или крыса? Разницы не было. Конечно, куда слаще людова кровь, да только верной полуденницей насытиться не успел, прельстившись чужим запахом — манящим, чистым, но все-таки недоступным. А маменька-княгиня давно не заходила в его покои с тех пор, как он прокусил ее шуйцу — Рогдай не брезговал ничем.
— Ты ведь не хотел, чтобы боги проснулись, — бросила через плечо Мария. — Я тоже этого не хочу.
— Как же… Хлуд?
Она остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду.
— Боишься? — спросила, не оборачиваясь.
Рогдай боялся.
Не признался бы самому себе, но черный волхв вызывал в нем потаенный страх — такой, что, при виде высокой фигуры в халате, пересекающей горницы, старался спрятаться в тень. И гадко было от того страха, и зло разбирало. Рогдай мог бы приказать колесовать волхва — да что-то подсказывало, супротив него и огнеборцы не выстоят. Черный волхв повелевал блиставицами и умел оживлять мертвых, а потому имел власть и над самим Рогдаем.
— Он не узнает, — успокоила Мария. — А когда узнает — поздно будет. Об одном только попрошу, — она вперила в княжича огненные очи, и тот прикрылся костистой рукой, не в силах выдержать горящий в ее очах огонь, — оставить его в живых. Тогда мы уйдем из Китежа.
— Клянись! — прохрипел княжич.
— Даю слово, — холодно отозвалась Мария. — Но и ты исполни обещанное.
— Клянусь… Сваргом, — вытолкнул Рогдай.
Мария дернула уголоком рта, наклонилась — показалось или скрипнуло, точно железом по железу? — провела по щеке горячей ладонью. Лицо ее, так похожее на лик Мехры, казалось неподвижным, неживым, и оттого еще страшнее сверкали очи.
— Обманешь — пожалеешь, — сказала она. — И на мертвого найду управу.
Не дождавшись ответа, распрямилась да топнула сапогом.
Закачались обступившие со всех сторон могильные камни, покатилась сухая земля.
Рогдай прикрыл голову, вздрагивая всем телом и наблюдая, как из-под земли, точно ростки, пробиваются костяные руки.
Со стоном и воем покидали мертвые свои домовины. Обвитые саваном, высохшие, истлевшие скидывали с себя комья да червей. С мерзким писком бежали пирующие в норах крысы. Врассыпную прыснули игоши, да и заревели на разные голоса, и лес наполнился звоном, скрежетом, хрустом.
Вот кто-то ухватил Рогдая за щиколотку.
Он прянул, сбрасывая костяную руку.
Мертвец, вывалив распухший язык, ворочался под ногами, но нападать не спешил.
— Не бойся, — проговорила Мария. — Не тронут.
Дрожа, Рогдай стоял в оцеплении, поводя то влево, то вправо безумным взглядом. А ну, как бросятся? А ну, как разорвут — пусть не его? Марию?
— Во мне нет жизни, — будто прочитав мысли, обронила она. — Одна людова соль. Видишь, как напитала почву? Неспокойно им теперь. И тяжко, и холодно. Хотят о чем-то сказать — а язык не слушается. Хотят вспомнить — да голову проели крысы. Разладилось в них что-то. Разладилось и в нас…
Умолкла, хмуря темные брови.
Рогдай тяжело дышал, но все-таки нашел силы спросить:
— Сколько их… здесь?
— Весь китежский могильник, — ответила Мария. — Может, и более. Те, кто не пережил это круголетье.
— Как мне… отыскать?
Справившись с первым оцепенением, Рогдай вглядывался в лица — едва обтянутые плотью, костистые, лишенные эмоций. Сгорбившись, побрел меж рядами. Сюртуки да сарафаны, кафтаны да платья, саваны да исподнее. Безволосые, безносые, с вытянутыми кишками. В смерти похожие друг на друга, и все-таки разные.
Княжича стала бить дрожь.
Мария осталась где-то позади — он забыл о ней.
Кружил по сухой земле, топтал доски да чьи-то кости, вынюхивал, пробовал на вкус.
У неподвижного, истлевшего менее прочих мертвеца в бороде цвел мох, зеленил некогда русые косицы. По висящему мешком кафтану тянулись золоченые ленты да мелкие самоцветы.
— Батюшка!
Взвыв, Рогдай повалился в ноги.
Хотел зарыдать — а слезы не текли из высохших глаз. Хотел высказать заготовленные слова — а они оседали на языке солью.
Мертвый князь коснулся пальцами его затылка.
Рогдай вздрогнул, поднял глаза.
Разве таким он помнил отца? Всегда румяного, дородного, с искринкой в очах. Где сейчас та искринка? Один из очей князя вытек, в глазнице поблескивали черными панцирями жучки. Другой, подернутый мутью, глядел вперед, мимо княжича.
— За тобой… пришел, — сбивчиво заговорил Рогдай. — Больно быть… мертвым… страшно… голодно…
Костяные пальцы огладили его подбородок, опустились. Зубы заскрежетали и раскрыли черный зев рта, но ни слова не вышло из мертвых уст. Зато голос раздался позади: