Лета Триглава (СИ)
— Что на ужинах с вами не присутствую, в том зла на меня не держите, — беспечно ответил лекарь. — Обещаю, что следующую трапезу с вами разделю. Да хоть сегодня! Вы, сударыня, мне провидением посланы. Оттого я теперь вас, не надейтесь, от себя не отпущу.
Беса подняла удивленный взгляд. Не смеется ли снова? Хорс не смеялся.
— Пошто я вам? — вздохнула Беса, а сердце так и заходилось, и слова с трудом срывались с онемевших губ. — Захотите, так других помощников найдете, получше меня.
— Помощников-то найти не сложно, — ответил Хорс, и под ребрами закрутился ледяной узелок. — Только такой, как вы, сударыня, в целом свете не сыскать, как ни старайся. А я уж вас по всей Тмуторокани искал.
Узелок истаял, вместо холода снова пришло тепло.
— Искали? — повторила Беса растерянно.
Хорс будто смутился. Улыбнулся, да так, что на душе райские алконосты запели.
— Искал, — подтвердил он. — Только нашел поздно, другие опередили. Я ведь…
Умолк, и Беса приблизила свое лицо к лицу лекаря, чувствуя лекарственный запах, жар тела, нежное касание ладони на своем плече. Она прикрыла веки, раздвинула губы, пытаясь поймать горячее дыхание. Замерла.
Хорс отчего-то медлил.
Меж полуприкрытых век замаячила искра.
— Хват? — услышала возглас Хорса.
Разочарованная, открыла глаза.
Огонек качался и мигал, то приближаясь, то удаляясь снова.
— Случилось что?
Оморочень-невидимка не умел отвечать, только бестолково метался в воздухе. Хорс поднялся.
— Беда пришла? Да, да, уже собираюсь. Идемте, сударыня!
Потянул Бесу с парапета, и та подчинилась, глотая обиду и ругаясь на саму себя за порыв и слабоволие. Ишь, удумала! Мехрова кость да к гаддашеву барину — где ж такое видывали? Подобрав сарафан, пошагала следом.
Огонек неясно моргал и скачками несся по улицам. Вот арка с гипсовыми жабами, вот отцветающая сирень, а там и лекарский дом. У дверей — незнакомая самоходка с коробом-клетью, в такой люден уместится.
Двери оказались распахнуты. Хорс вошел первым и сразу же до Бесы донеслись взволнованные голоса:
— …я в который раз говорю, что не веду никакой подпольной практики, вы напрасно пришли.
Другой, незнакомый и низкий, отвечал:
— Ведете или нет, в том в остроге разберутся. Пока довольно фляги с людовой солью, коею вы преступно и без надлежащего разрешения храните у себя дома.
Из дальней горницы вышагал околоточный надзиратель, недобро глянул на Бесу.
— Кто такая?
— Племянница моя, — нашелся Хорс, выступая следом. От прежней теплоты и следа не осталось: холодный, собранный, посмурневший.
Беса в тревоге переводила взгляд с надзирателя на Хорса, и дрогнула, когда на плечо легла тяжелая ладонь.
— Там увидим, какая племянница. Может, сообщница? Лицо у тебя что-то больно знакомое. Отвечай, скрываешь людову соль?
— Нет у меня соли! — в испуге ответила Беса.
— Не мучайте девочку, не из Червена она. К тому же, Мехрова дочь, — заступился Хорс.
Рука на плече Бесы разжалась.
— Слава Мехре Пустоглазой, — проворчал надзиратель. — Что дядька лекарствует без верительной грамоты, проводит лекарские процедуры и держит запрещенные зелья — о том ведаешь?
— Как? — ошарашенно воскликнула Беса. — Дядя Яков?! Не может он!
— Грамота пришла из Аптекарского приказа, — ответил надзиратель. — А в ней указано, что бумаги твой дядька подделывает, все подписи и вензеля ученого общества, и бумага та — серьезное вещественное доказательство его вины.
Подделка… Уж не та ли, что придвернику Аптекарского приказа так необдуманно передала?
Сердце оледенело, и Беса очнулась, только когда ее погладили по волосам.
— Не беспокойся, я все решу и вернусь, — лекарь улыбнулся одним ртом, глаза оставались тревожными и темными. — Будь дома и отвечай просителям. Вот прямо завтра и жди. А пока, позвольте, сударь, — обратился к надзирателю, — переодеться во что-то более приличное? Не в одной же рубахе ехать!
— Поедешь в рубахе, тоже выискался, барин, — оскалился надзиратель. — Пшел теперь!
Бросив на Бесу прощальный взгляд, Хорс распрямил плечи и зашагал к выходу. Беса прижалась лопатками к стене и закусила губу. Вот тебе и дурные помыслы, вот и преступные дела. Своими руками принесла Беса погибель лекарю, и кто их теперь спасет?
Глава 13. Истинные боги
— Помилуйте, боярин! Виноват! Не казните!
Городничий валялся в ногах, целовал разбитыми губами сапоги из пунцового сафьяна. Корза терпел, кривил губы. Явился в чужой дом — как снег на голову, нежданно-негаданно, привел за собой беду, а еще пятерых душегубов. Один обыскивал подпол, один чердак, двое шарили в хлеву да бане, и последний, ростом ниже прочих, в надвинутом на глаза капюшоне, дежурил подле дочери городничего. Та хлюпала носом, сжимала разорванный ворот сорочки. С постели подняли еще тепленьких. На дворе — тьма, хоть глаз коли, в доме едва теплится лампадка, и Корза в той тьме — черен и оттого безлик, только глаза страшно сверкали белками.
— Велено было первое число каждого месяца четверть людовой соли мне отдавать, — голос Корзы звучал чеканно, ровно. Так учитель говорит с нерадивым гимназистом, досадуя, что приходится отправлять на пересдачу. — Сегодня шестое травня, а до сих пор доля не получена.
— Откуда ей взяться, боярин? — взмолился городничий. — Беда у нас! Сперва гробовщик помер, а за ним и вся его семья пропала! Кому соль доставать?
— С тебя спрашивается. Ты и доставай.
— Ремеслом не владею!
— А гуся-то, поди, за обедом ловко разделываешь, — усмехнулся Корза.
— То гусь, а то люден!
— Невелика разница. Горло проткнешь — только пикнет, и дух вон. И то сказать, с живого не спрашиваю.
Двери скрипнули. Вернулся Сып, под мышкой — берестяной туес.
— Упрятал! — отдуваясь, кивнул на городничего. — Так и знал, что скроет! У! Облуд!
Поддал сапогом в живот, и городничий, повалившись лбом в пол, закашлялся кровью.
Корза аккуратно принял туес, отбросил крышку. Людова соль блеснула в желтом свете лампадки. Крупная, отборная. На совесть подбирал — не четверть, но все-таки половина.
— Я многое простить могу, — задумчиво проговорил Корза. — Когда про меня сплетни пускают, когда о делах бахвалятся, даже когда подворовывают помаленьку. Скажи, Сып, много ли золота взял?
— Жменю, боярин, — заулыбался душегуб гнилым ртом.
— Золото — пыль, — продолжил Корза, не глядя на городничего, а только в окно. Там, за тюлевыми занавесками, мутно белел месячный серп. Качались на ветру цепи, и на них, будто в люльке, качались мохноногие анчутки. — Думаете, что золотом все можно решить, от всего откупиться, и у кого больше золота — тот и сильнее, и всегда прав. Да только от смерти не откупишься. Не спасет золото от отравы, от лиха и гибели. Мир переломится — и бедных, и богатых в порошок сотрет.
— Не губи! — прохрипел городничий. — Истинными богами клянусь, все исправлю!
Корза покачал головой, ответил ласково:
— Глупый люден. Не знаешь, что нет и не было здесь никаких богов, кроме меня одного. Я и есть — истинный. Мария! — позвал, и люден в капюшоне повернулся. — Кончай девчонку.
Девица завизжала в страхе.
— Будь проклят, душегуб! — вскинулся городиничий.
Целясь скрюченными пальцами в горло, бросился на Корзу. Тот выставил ладонь. С пальцев сорвались тонкие белые нити, коснулись лица городничего, и он страшно закричал, завертелся юлой, дергаясь, как в припадке падучей.
— Таков гнев божий, — сказал Корза, отпихивая скрюченное, все еще подрагивающее тело. — И суд, и наказание виновному. Маша, исполняй.
Мария ударила ножом. Лезвие мягко вошла в грудь, и девица испустила тяжкий вздох и осела кулем. Изо рта у нее потекла кровь.
— Сып, бери девчонку, — распорядился Корза. — Живей к могильнику.
— Пошто? — заворчал тот. — Соль забрали, золотишком разжились, что еще надо?
— Делай, как Хлуд приказал! — прикрикнула Мария, пряча нож за голенищем сапога. — И этого облуда тоже забирай!