Все лгут

– Может, нам стоило опросить и Тома Боргмарка?
– С чего бы ему знать имя прислуги?
Я пожимаю плечами:
– Он ведь проводил много времени в усадьбе. Кстати, я только что направил заявление в социальную службу. Когда я был у Марии Фоукара, к ней явилась жена Тома, чтобы забрать детей. Она была пьяна как сапожник. Очевидно, у нее серьезная зависимость, и дети подвергаются опасности, находясь рядом.
– Наличие счета в банке – не панацея от подобных проблем.
Манфред останавливается у окна, глядя в темноту, и медленно переминается с ноги на ногу.
– Я сейчас разговаривал по телефону с мужем этой Амели.
– С Грегором де Вег?
– Да. Он тоже не смог вспомнить девушку. Сказал, что если кто и знал, как ее звали, так это Амели. Я связался и с другими детьми – Харольдом и Дугласом. Они имени тоже не назвали, но средний брат, Дуглас, сказал, что эта девушка была милой. И услужливой. Но никаких фотографий у них, конечно, нет.
– Разумеется, зачем бы кому-то фотографировать прислугу? Она же была для них никем, просто обслуживающим персоналом. Она пересекла половину земного шара, чтобы поддерживать порядок в чужом доме и печь булки, оставила свое дитя в Колумбии ради работы в семье, члены которой забыли ее имя в тот же миг, как над ее телом сомкнулись морские волны.
Манфред, отвернувшись от окна, пожимает плечами и кивает.
– У каждой второй семьи на Королевском Мысе есть няни и прочий персонал.
Я погружаюсь в раздумья.
– Эти девушки, – говорю я. – Чем они занимаются в свободное время?
– Не имею ни малейшего понятия.
– Зато я имею. У тебя есть номер местного полицейского участка?
* * *
Я стою на вершине утеса Кунгсклиппан, глядя на свинцово-серую воду. Небо обложено тяжелыми тучами, но выглядывающая из прорех между ними голубизна намекает на то, что солнце все еще светит где-то высоко, над плотным покрывалом облаков.
Ветер треплет мне куртку и ерошит волосы, которыми я с таким трудом прикрыл лысину. Я подношу руку к голове, чтобы пригладить их, и заглядываю за край обрыва, ощущая в животе спазмы. У подножия утеса волны разбиваются о камни и превращаются в белую пену.
Двадцать лет под водой. Двадцать лет в холодных объятиях Балтики.
Где-то на свете живет ее ребенок, не ведая о том, что сталось матерью. Маленький человечек, которому она дала жизнь, уже вырос и, возможно, сам обзавелся детьми. Там, на другой стороне света, жизнь продолжается, но здесь все как будто застыло. Волны укачивали ее тело, пока оно постепенно не растаяло, растворилось, и все, что от нее теперь осталось, – кости. Весна приходила вслед за зимой, и новые весны приходили вслед за новыми зимами. Годы приходили и уходили, а она – девушка, чья судьба нас так интригует, – пребывала в забвении.
Никто не хватился ее, никто не поднял тревогу.
Я размышляю над словами Манфреда.
У каждой второй семьи на Королевском Мысе есть няни и прочий персонал.
Как по-разному протекают наши жизни. Как мы избалованы – и я в том числе – всем тем, что принимаем как должное: свободой выбирать свой путь, безопасностью, жизнестойкостью и неотъемлемым правом жить рядом с теми, кого мы любим.
– Я сейчас яйца отморожу, – стонет Манфред. – Долго еще мы будем здесь торчать?
Я оборачиваюсь на его голос. Манфред топчется на месте, кутаясь в тонкое белое кашемировое пальто.
– Нужно было теплее одеваться, – говорю я.
– Ты не упоминал о том, что нам придется совершать долгие пешие прогулки.
– Мне нужно было еще раз взглянуть на это место.
– Зачем?
На этот вопрос у меня нет ответа. Это всего лишь обрыв, он ничего не может рассказать о том, что же произошло с женщиной, которая упокоилась здесь.
Тем не менее я чувствую, что море говорит со мной, оно что-то нашептывает мне на ухо, и это что-то – очень важно. Просто сквозь фоновый шум я пока не могу разобрать слов. Все, что мне нужно, – это время. Время, чтобы собрать воедино все кусочки мозаики, полную картину которой нам до сих пор еще не удалось окинуть взглядом.
 
Прошло два дня с тех пор, как местная полиция приступила к поквартирному обходу жителей, и вот сегодня появился первый результат. Нам с Манфредом предстоит посетить семейство, которое проживает всего в нескольких сотнях метров от усадьбы – быть может, они смогут пролить свет на загадочную личность погибшей колумбийки.
– Ладно, – соглашаюсь я, – поехали.
В молчании мы возвращаемся к машине и короткой дорогой едем к дому семьи Веннергрен.
Большой приземистый дом весь из стекла и бетона напоминает музей современного искусства. Он стоит на краю скалы, откуда открывается ничем не ограниченный вид на море. Возле гаража припаркованы два автомобиля – черная «Ауди» и красный «Мини».
– Его и ее, – кивком указываю я на машины.
Манфред ничего не говорит.
Гравий подъездной дорожки хрустит под ногами, когда мы направляемся к входной двери.
«Веннергрен» – гласит скромная металлическая табличка серебристого цвета.
Мы звоним в дверь, и через некоторое время нам открывает женщина в спортивном костюме, на вид лет пятидесяти.
– Эва Веннергрен, – представляется она и приглашает нас пройти в дом.
Внутри все выдержано в серо-белых тонах, обстановка аскетичная. Проходя мимо кухни, я замечаю поверхности из нержавеющей стали, которые живо напоминают мне помещение судебно-медицинской экспертизы в Сульне.
Меня слегка потряхивает, хотя в доме тепло.
– Это надолго? – осведомляется хозяйка. – Через полчаса у меня йога.
– Нет, – успокаивает ее Манфред. – Мы не отнимем у вас много времени.
Мы садимся на диван в гостиной, на поверку оказывающийся жестким и неудобным. Журнальным столиком здесь служит куб полированного мрамора. Несколько книг по искусству веерообразно разложены в его углу. Из панорамного окна – от пола до потолка – открывается вид на скальную площадку и море. Над горизонтом колеблется тонкая пелена тумана, словно дым далекого костра.
– Вы хотели что-то узнать о нашей няне? – уточняет Эва, пультом выключая музыку.
– Верно, – соглашаюсь я. – Если я правильно понял, двадцать лет назад у вас работала няня родом из Мексики.
Эва улыбается.
– Маргарита. Настоящая жемчужина.
– Так вы помните ее имя?
Эва морщит лоб.
– Разве это странно? Она ведь работала у нас два года, помогала заботиться о детишках, когда те были совсем маленькими. Мы и впоследствии поддерживали с ней связь. У нее все сложилось хорошо. Сейчас она работает медсестрой в Мехико. У нее двое собственных детей. Если мы когда-нибудь окажемся в Мехико, обязательно ее навестим.
Солнце пробивается сквозь облака и немедленно нас ослепляет. Комната утопает в его лучах.
Эва жмурится, нащупывает еще один пульт и нажимает на кнопку. В следующее мгновение раздается жужжание, и на окно опускается тонкая тканевая гардина.
– А эта ваша Маргарита могла общаться с помощницей де Вегов? – спрашивает Манфред.
Эва снова улыбается.
– Ну конечно, они все время дружили. Им приятно было иметь возможность говорить по-испански и общаться с кем-то из своей части света. Оставить семью и друзей ради работы на другом краю земли – совсем не просто.
– Да, – соглашаюсь я. – Конечно же, это не просто. А вы не помните, как звали няню, которая работала на де Вегов?
Эва задумывается буквально на мгновение, водя ладонью по гладкой поверхности своих лайкровых леггинсов. Затем лицо ее озаряет улыбка.
– Кажется, ее звали Паола. Да, Паола. Не помню фамилию. Но вы всегда можете спросить об этом Маргариту. Я дам вам ее номер.
  
31
 
Когда мы снова оказываемся в машине, я прошу Манфреда высадить меня у дома Марии Фоукара.
– Мне нужно с ней поговорить, – объясняю я.
– Но как ты потом доберешься до города?
– Поеду на электричке, мне нужно все обдумать. Мы все равно не сможем позвонить Маргарите, сейчас у них там четыре часа утра.