Все лгут

– Ты серьезно? – говорила мама. – Ты же не можешь идти в таком виде. Люди подумают, что ты бездомный.
Но другие вещи так часто менять было не нужно.
– А парни тоже бывают потаскушками? – спросил я у Ясмин.
Ясмин закашлялась.
– М-м. Вроде нет. Хотя я знаю много таких. Ладно, забей на это все. Давай лучше почитаем «Кладбище домашних животных»?
* * *
Когда папы Самира уже очень долго не было дома – так долго, что весь снег растаял, и по утрам, когда мама будила меня, уже было немного светлее, – состоялся суд.
Мама поехала туда, а мне пришлось остаться, потому что это было неподходящее для детей мероприятие. Мне пришлось отправиться к бабушке, потому что в школу я все еще не ходил.
После суда полиция решила, что папа Самир не убивал Ясмин. Я был ужасно рад, когда узнал, это был лучший день за долгое время, только вот мама выглядела странно. А когда я спросил у нее, почему, она только сказала:
– Все это сложно, Винсент. Очень сложно.
Когда папа Самир вернулся домой, я крепко его обнял, а он крепко обнял меня в ответ. Потом мы начали в шутку драться и кататься по полу. Мы приготовили ужин, смотрели телевизор, а потом папа Самир читал мне вслух «Винни-Пуха», пока я не уснул.
Но следующий день снова был плохим, потому что папа Самир спал на диване, а когда мама пошла на улицу забрать газету, она увидела, что кто-то написал красной краской на стене нашего дома слово «УБИЙЦА».
Я сказал маме, что это, наверное, был Александер из третьего «Б», но мама мне не поверила.
– Это дело рук взрослого человека, – сказала она. – Одного мелкого взрослого человечишки.
Потом папа Самир поехал покупать краску.
Потом он закрасил это слово на стене.
Потом наступил вечер.
Вечером я услышал, как мама разговаривает с папой Самиром. Они говорили о квартирах и о какой-то арендной плате, которую предлагали Самиру.
Я спросил у мамы, что это такое, но она не хотела рассказывать, поэтому спросил еще раз. Когда я спросил в третий раз, она разозлилась, хотя я спрашивал вежливо. Мама сказала, что папа Самир переезжает в квартиру.
Я очень расстроился и закричал:
– Нет-нет-нет-нет!
Потом у меня перед глазами все побелело, совсем как когда меня дразнил Александер из третьего «Б», и я больно ударил маму по лицу.
– Ай! – закричала мама. – Что ты такое делаешь? Драться нельзя!
Потом она сказала:
– Это не моя вина. Самир должен винить в этом только себя. Во всем, что произошло, – только его вина.
И тогда я разозлился на папу Самира.
Я решил долго-долго с ним не разговаривать.
  
20
 
В тот вечер папа Самир сложил свои вещи в два ящика, которые мама принесла из сарая.
– Мне быть грустно, Винсент, – сказал папа Самир. – Мы скоро снова увидеться, да? Когда все немного успокаиваться.
Я ничего ему не ответил.
– Ты обидеться? – спросил он.
Но и тогда я тоже не ответил, а пошел наверх, в свою комнату, и оттуда уже смотрел в окно, как папа Самир складывает ящики к себе в машину и уезжает.
Потом я вытащил фотографию Ясмин, на которой она была маленькой, в надувных нарукавниках. Когда я посмотрел на нее, в горле у меня возник какой-то комок, и стало трудно глотать. Потом в моих глазах появились слезы, и картинка стала расплывчатой.
Теперь у меня не было ни Ясмин, ни папы Самира.
Немного погодя, когда я играл в «Геймбоя» и только что прошел очень сложный уровень, ко мне в комнату пришла мама.
– Солнышко, не мог бы ты спуститься и приглядеть за рыбной запеканкой, пока я сбегаю отнести в усадьбу одну вещь?
– Я очень-очень устал, – сказал я, потому что от игры никак нельзя было оторваться. Я играл в «Супер Марио» и должен был одновременно перепрыгнуть через огненный шар и поймать звездочку.
Но мама продолжала ныть, так что я отложил приставку на кровать и пошел вниз вместе с ней. Мама иногда бывает очень упрямой, и тогда уж лучше делать, как она сказала.
Потом мама ушла в усадьбу с какой-то штукой, которая называется дрель.
 
Потом я забрал «Геймбоя» из комнаты и принес в кухню.
Потом я стал играть в «Геймбоя» за кухонным столом.
Потом зазвонил телефон.
Я взял трубку.
– Винсент? Это Самир. Я забыть свой календарь, так что решить вернуться. Я стоять у моста, но у меня кончиться бензин, потому что тот идиот с заправка вчера не дать мне залить бак. Можно я поговорить с мамой?
Я молчал, потому что виноват во всем был папа Самир.
– Винсент, давай уже заканчивать с этим. Дай трубку маме.
Но я продолжал молчать.
В трубке долго было тихо.
– Винсент, слушать меня. Если я не поговорить с мамой, мне придется ходить домой через лес. А это быть долго. А еще там быть темно и скользко. Будь так добр, дай трубку маме.
Но я ведь был чемпионом по молчанию, и я ничего не сказал. Только слушал.
– Винсент! – закричал папа Самир. – Merde! Кончать придуриваться! Дай сюда маму, живо!
Тогда я обиделся и положил трубку на разделочный стол.
Потом я снова стал играть в «Геймбоя».
Потом прозвенел таймер, и я выключил духовку.
Потом я устал и лег на диван.
Потом я уснул.
Меня разбудил стук открывшейся двери.
Я услышал мамин голос, и она снова плакала. Потом раздался другой голос, мужской, который я узнал. Я не стал вставать, потому что не был уверен, кто это, и подумал, что это мог быть вор-взломщик или убийца, который пришел разрубить меня на маленькие кусочки.
Но потом я снова услышал маму.
– Винсент! – закричала она.
Тогда я сказал:
– Я здесь.
Мама вошла в гостиную вместе с полицейским, которого звали Гуннар.
Она подбежала и обняла меня. Мама была очень холодной, щека ее была мокрой, и куртка была мокрая, вся в листьях и маленьких веточках, как будто мама валялась на земле, прямо как собака.
– О, Винсент, – всхлипнула она. – Милый мой малыш. Случилось что-то ужасное.
– Что? – спросил я и немного встревожился, потому что когда я в последний раз гостил у бабушки, она сказала мне, что Нелли состарилась и вряд ли проживет еще очень долго.
– Самир, – плакала мама. – Он мертв. Господи. Он, должно быть… – Мама замолчала, а потом еще сказала: – Он, наверное, наткнулся в лесу на что-то.
И она снова очень сильно расплакалась, а Гуннар подошел и положил руку ей на плечо.
– Принести стакан воды или чего-нибудь другого? – спросил он маму.
Она покачала головой.
– Что, черт возьми, он там делал? – прошептала мама. – Он же должен был уехать на квартиру. Что он забыл в лесу? В такое время, в темноте?
Я подумал о лежавшей на разделочном столе телефонной трубке и о том, что сказал Самир. И тогда я понял – в том, что папа Самир теперь был мертв, так же мертв, как Пушистик и как Ясмин, был виноват я.
Я знал, что должен понести наказание, потому что теперь убийцей стал я.
И я вспомнил, что Майя говорила мне о молчании.
– Ты же самого себя точно так же наказываешь, – говорила она.
Тогда я понял, как мне нужно себя наказать. Я решил никогда больше ни с кем не разговаривать.
  
Гуннар
 
Двадцать лет спустя
  
21
 
Ручка катится по столу, и Будил поджимает губы, рукой касаясь банта на шелковой блузке, туго повязанного вокруг шеи. На бледных пальцах поблескивает свежий маникюр, черные волосы, обрамляющие точеное лицо, лежат идеально – из тщательно уложенной стрижки «паж» не торчит ни один волосок.
«Должно быть, сложно быть таким перфекционистом», – думается мне.
Должно быть, сложно быть женщиной.
– Ты сделал что? – повторяет она, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.
Манфред, подавшись вперед, так что его большой живот упирается в столешницу, слегка покашливает.