Все лгут

– Всякий там религиозный бред, – сморщив лицо, ответила бабушка и обратной стороной ладони – чтобы не извозиться в муке – убрала волосы с лица.
– А что значит религиозный бред?
На этот вопрос бабушка отвечать не стала. Она сказала, что это не имеет значения, а нам, вместо того чтобы болтать, нужно заняться булкой.
Но прямо перед тем как вынуть противень из духовки, бабушка снова спросила меня:
– Он читает Коран?
– Что за Коран? – спросил я.
– Это книга, – сказала бабушка.
– Вроде кулинарной книги?
Бабушка громко расхохоталась и даже уронила на пол губку для посуды. Потом она попыталась поднять ее, но наклоняться у нее выходило не очень ловко, поэтому я помог.
– Ну да, – сказала она, когда я вернул ей губку. – Почти как кулинарная, можно и так сказать.
* * *
В тот день, когда полиция увезла папу Самира, а я поехал в гости к бабушке и играл там с Нелли, я слышал, как бабушка разговаривает с кем-то по телефону.
– Его забрали примерно час назад. Мария только что была у меня и привезла Винсента.
Потом она сказала:
– Ясно, что у нее в голове творится сущий ад. Собственный ребенок, как можно сотворить подобное?
Я схватил Нелли и побежал к бабушке.
– Что значит «сущий ад»? – спросил я, когда она положила трубку, потому что знал, что такое ад, но не знал, что такое «сущий».
– Тебе не стоит забивать этим голову, – ответила бабушка и очень громко поставила телефон на место.
Бабушка иногда не хотела отвечать на мои вопросы, и из-за этого я злился. Я хотел понять, о чем она говорит, потому что когда я не понимал этого, то чувствовал себя чужим.
Я посмотрел на бабушку. У нее покраснели щеки и шея, и она стала обмахиваться листком бумаги. Так она делала, когда считала, что нужно заниматься чем-то полезным вместо болтовни, например, идти гулять с Нелли или ставить печенье в духовку.
Нелли спрыгнула с моих рук на пол – она не любила, когда ее долго держали на руках. Я наклонился и похлопал ее по спине, чтобы она не чувствовала себя чужой, потому что у собак тоже бывает такое чувство.
И у хомяков. Во всяком случае, пока они не умрут.
Потом я спросил, будем ли мы что-нибудь печь, но бабушка отказалась, потому что слишком устала.
– Я слишком устала, – сказала она. – Слишком утомлена.
Я не знал, что такое «утомлена», но спрашивать побоялся, потому что бабушка себя не очень хорошо чувствовала. А потом она сказала, что то, что случилось с Ясмин, это стыд и позор.
– Такая красивая, милая девочка, у нее еще вся жизнь была впереди, – сказала бабушка. – Кто мог подумать такое о Самире?
– Подумать что? – спросил я.
Бабушка потерла свои толстые красные руки. Пальцы у нее были похожи на сардельки, которые нам давали в школе.
– Что у него есть настолько темная сторона.
– А что значит «темная сторона»?
Но на этот вопрос бабушка тоже отвечать не захотела. Вместо этого она предложила мне пойти прогуляться с Нелли, потому что той явно нужно было и сделать свои дела, и подышать свежим воздухом.
Когда мы вышли на прогулку, я стал размышлять над бабушкиными словами.
Самир был темным, уж точно темнее меня или мамы, только вот он был одинаково темный со всех сторон. А часть волос у него была совершенно белая. Белый – это противоположность черному, а черный – это примерно то же самое, что темный.
Когда Нелли пописала два раза – один раз на фонарь, а другой – на куст с длинными иголками, мы пошли обратно, к бабушке домой.
– Твоя мать не всегда была такой, – вздохнула она, снимая с Нелли поводок.
– А? – спросил я.
– Скажем так, пока не подхватила тропическую лихорадку, – фыркнула бабушка, с такой силой захлопнув дверь, что Нелли от испуга подскочила и убежала в кухню.
Я не знал, что означают слова «тропическая лихорадка», но спросить не успел, потому что бабушка пошла в туалет и долго не возвращалась, а потом я забыл об этом.
Но когда вечером мы с мамой вернулись домой, я спросил у нее.
Мама разозлилась и так хлопнула рукой по столу в кухне, что стоявший на нем стакан подпрыгнул и немного сока вылилось.
 
– Не слушай ее. Это все расистская чушь.
– Бабушка – расистка? – уточнил я.
Тогда мама обняла меня и поцеловала в щеку.
– Иногда я сама задаюсь этим вопросом, – пробормотала она.
  
19
 
Потом прошло много времени, но ничего хорошего не случилось, а случались только плохие вещи, о которых я, если честно, и думать не хочу.
Мама все время грустила, потому что полиция посадила папу Самира в какую-то тюрьму, которая называлась «под стражу». Они решили, что он убил Ясмин, но мама в это не поверила. Хотя, когда она это мне рассказывала, смотрела в сторону, и я догадался, что это была белая ложь, потому что иногда, когда мама так смотрит в сторону, она говорит что-то только для того, чтобы я не грустил.
Еще мама плакала, когда думала, что я не вижу.
Иногда я просыпался посреди ночи и слышал, как она всхлипывает. Тогда я шел к ней в комнату и утешал ее. Хотя маме казалось, что это мне было грустно, так что и она тоже пыталась меня утешить.
Я позволял ей утешать меня, потому что от этого ей становилось легче.
Когда человеку грустно, иногда ему может стать полегче, если он утешит кого-то другого.
Еще одна плохая вещь – это то, что к нам на улицу стали приходить всякие незнакомые люди. Они собирались перед домом и за кустами в саду, а иногда подолгу звонили к нам в дверь. Мама объяснила, что эти люди – журналисты. Они работали на телевидении и в газетах. Они приходили к нам, потому что им было очень любопытно узнать о папе Самире. Из-за их любопытства нам приходилось закрывать все жалюзи и опускать рулонные шторы, чтобы они не фотографировали, как мы едим, или обнимаемся, или моемся в душе. И хотя мама говорила, что не хочет с ними разговаривать, они все равно возвращались. Однажды один журналист пришел даже ко мне в школу, но Майя на него очень рассердилась и сказала:
– Вали отсюда ко всем чертям! И камеру свою засунь себе в задницу!
Тогда журналист почему-то засунул камеру в черную сумку и ушел.
– Я с ума сойду, – сказала мама тем вечером. – Если будет продолжаться в том же духе, нам придется переехать.
Когда она сказала это, я очень расстроился. Я хотел и дальше жить в нашем доме, потому что мне нравилась моя комната, и мои рисовальные принадлежности, и мой конструктор лего. Мне хотелось снова раздвинуть занавески, а еще – чтобы мама опять стала веселой.
Но самая плохая вещь случилась, когда Александер, мальчик со светлыми волосами и голубыми глазами из третьего «Б», стал меня сильно дразнить.
Этот Александер никогда не был добрым, но и злым тоже не был. Обычно он со мной не разговаривал, а на переменах играл в баскетбол. Но из-за того, что выпало так много снега, фрекен унесла в школу все баскетбольные мячи, и тогда Александер стал меня дразнить.
– Слышь ты, даун! Знаешь, что твой папаша сидит в тюрьме? – крикнул мне Александер из третьего «Б».
– Это неправда, – ответил я.
– Нет, сидит! – повторил Александер из третьего «Б».
– Нет! – закричал я. – Он сидит под стражей!
– Это одно и то же.
– А вот и нет.
– А вот и да!
Потом появилась Майя, и тогда Александер из третьего «Б» ушел.
– С тобой все хорошо? – спросила Майя. На ней были красная шапочка и голубая куртка, а еще в тот день на ней были черные варежки с кисточками.
– Он очень плохой мальчик, – сказал я.
– Знаю, – ответила Майя. – Я поговорю с его классным руководителем. Как думаешь, ты сможешь просто не обращать на него внимания до тех пор?
– Не знаю.
– Просто относись к нему как к пустому месту.
– К пустому месту?
Майя засмеялась и присела на корточки передо мной.
– Ну да. Как только он тебе что-нибудь скажет, представь себе, что его не существует и на том месте, где он стоит, на самом деле ничего нет. И не отвечай ему, хорошо?