Все лгут

– Мария, слушайте меня внимательно. У нас есть свидетель, который видел, как автомобиль Самира покидает Королевский Мыс в ночь смерти Ясмин.
– Этого не может быть. Самир был дома с Винсентом.
Они вновь обменялись взглядами.
– Свидетель видел, как Самир проехал мост, а затем свернул на север, – сообщила Анн-Бритт.
– Значит, ваш свидетель лжет. На Королевском Мысе многим не нравится Самир, и они были бы рады посадить его в тюрьму за что-то, в чем он не виновен.
Это была чистая правда.
Я помню взгляды, которыми люди награждали Самира и Ясмин, когда те вдруг начинали говорить по-арабски в продуктовом магазине. В них читались подозрение и презрение. Мне кажется, Самир и Ясмин так прикалывались – они намеренно провоцировали окружающих, потому что Ясмин вообще-то не слишком хорошо говорила по-арабски. Она знала лишь кое-какие слова и фразы да кое-что могла понять.
Потом я подумала о родителях Тома. Самир несколько раз вступал с ними в конфликт, поскольку в отличие от него они возражали против того, чтобы школьники из других коммун пользовались нашим футбольным полем, которое частенько простаивало без дела. А еще был тот злобный старикашка, который жил внизу, у моста. Он требовал от Самира сменить машину, потому что старенький «Сааб» был слишком шумным. Старик называл Самира чуркой. Я уговаривала его сообщить в полицию, а когда он наконец сделал это, над ним просто посмеялись.
Примерно через месяц после того случая двое охранников скрутили Самира прямо возле работы. Очевидно, кто-то сообщил им, что в парке перед зданием институтской больницы находится «подозрительное» лицо. А когда Самир не смог предъявить никаких доказательств того, что работал там, те повалили его на землю и вызвали полицию. Так что впоследствии Самир, мягко говоря, не испытывал теплых чувств к представителям власти – слишком часто подвергался он расистским выпадам и в юности, и после переезда в Швецию.
Гуннар прокашлялся.
– Свернув с моста на север, Самир поехал в сторону мусороперерабатывающего завода. Там около половины двенадцатого ночи его присутствие зафиксировала камера наблюдения.
Анн-Бритт выложила на стол очередное фото – черно-белое и зернистое. Тем не менее я узнала сутулую фигуру, которую камера запечатлела в движении. В руке Самир держал пакет и, судя по всему, направлялся в сторону контейнеров. На заднем плане виднелся автомобиль, который с большой долей вероятности мог принадлежать ему.
– Это мог быть кто угодно, – солгала я.
Гуннар вздохнул.
– В одном из контейнеров обнаружили окровавленное кухонное полотенце, – сообщил он. – А на багажнике автомобиля, принадлежащего вашему мужу, – следы крови. – Он сделал паузу, а затем негромко продолжил: – В образцах этой крови были найдены волокна кухонного полотенца.
Новое фото. На нем и вправду одно из наших полотенец. Я узнала кайму с маленькими клюющими зерно курочками. Ткань полотенца была заляпана большими красно-бурыми пятнами.
– Все это сейчас находится на исследовании, – продолжал Гуннар. – Но я готов поставить кепку, что кровь принадлежит Ясмин. Вот что еще мы обнаружили в контейнере.
Две новые фотографии, очевидно, сделанные с использованием белого фона. На первой – ботинки Самира, на второй – брюки, тоже, похоже, принадлежавшие ему.
– Следы крови есть и на ботинках, и на брюках. На ботинках – отпечатки пальцев Самира. Скорее всего, мы обнаружим там и его ДНК. Вы не можете больше покрывать его, Мария. Понимаете?
* * *
В тот момент жизнь развалилась на куски. Мой мир и так уже был потрясен до основания, но тогда я впервые с опустошающей ясностью поняла, что близится катастрофа.
Как же молниеносно все меняется – сегодня вы слегка неряшливая, но счастливая семья, а завтра ваша жизнь разбивается вдребезги, словно от взрыва бомбы. Знай я об этом заранее, пыталась бы жить иначе? Получать удовольствие от каждого дня, от каждого мгновения – из коих, собственно, и состоит жизнь?
Иногда так легко поддаться соблазну и поверить, что твоя повседневность – единственное из возможных «сейчас», которое будет тянуться и тянуться за горизонт будущего. Что жизнь – этакий ленивый представитель семейства кошачьих, который беззаботно ступает по знакомой тропе. А потом происходит непонятное, немыслимое, то, что не могло привидеться в самом страшном кошмаре. И вот ты уже не смело шагаешь рядом с этим тигром, а лежишь, поверженный, а он впивается клыками тебе в шею, давит лапами на грудь и когтями рвет кожу. Ты слышишь его рык и понимаешь, что скоро с тобой будет покончено. И вот тогда возникает небывалая догадка: тебя обманула сама жизнь.
 
Папа всегда говорил, что она похожа на дерево, и меня это не удивляло. Растения и деревья были его страстью, его всем. Они были для папы важнее людей, важнее всего на свете.
«Корни – это твое детство, – сказал однажды он. – Без могучих корней у тебя не будет сил, чтобы расти и развиваться. Ствол – это твои поступки, решения, которые ты принимаешь, выбор, который делаешь, и жизнь, которую создаешь. Он может быть мощным и неохватным, а может быть тощим и шатким – это в твоих руках. Но на хилом стволе не вырастет сильная ветвь. А ветви – это наши мечты. Они тянутся к небу, потому что иначе не могут». Потом он расхохотался, сплюнул на землю, потер шершавые руки и пробормотал, что для одного раза будет достаточно садовой философии.
Я думаю, корни у меня были крепкие – они глубоко проникли в историю моего рода, обеспечив меня ресурсами для того, чтобы я выросла сильной. Я знаю, что сделала в жизни правильный выбор, что я – хороший человек, по крайней мере изо всех сил стараюсь им быть. И мечты у меня тоже были. Я посмела поверить, что могу быть счастливой и даже что этого заслуживаю.
И что теперь?
Теперь от моего дерева остались лишь аккуратно напиленные дрова, со свежих срезов которых капал древесный сок. Все надежды угасли, все мечты разбились. Я понимала, что катастрофа уже произошла и последствия ее необратимы. Что вообще оставалось у меня в жизни?
В ней, вне всяких сомнений, оставался Винсент.
Благословенное дитя.
Что бы я без него делала?
  
11
 
Без света не бывает тьмы, а моим светом, вне всяких сомнений, был Винсент.
После того как Самира задержали, не проходило и ночи без того, чтобы он не залез ко мне в постель. Винсент был подавлен и потрясен тем, что произошло. Я успокаивала его, и мы засыпали, тесно прижавшись друг к дружке.
Иногда мы говорили о Самире.
– Они в самом деле считают, что папа Самир убил Ясмин? – с расширенными от страха глазами спросил однажды он.
– Да. Только он этого не делал.
– А в полиции что, расисты?
– Я так не думаю.
Он ненадолго задумался и отбросил со лба прядь влажных от пота волос.
– Значит, папа Самир скоро вернется домой?
– Да, я в этом уверена, – солгала я и тут же устыдилась. – Он ведь не сделал ничего дурного.
Да, так я и говорила, а что еще мне было сказать? Как могла я объяснить то, чего не понимала сама, сыну, чье интеллектуальное развитие остановилось на уровне шестилетнего ребенка?
Еще одно воспоминание: в то утро, когда должно было состояться заседание суда, на котором принималось решение об аресте Самира, Винсент приготовил мне завтрак. Тост с печеночным паштетом и маринованным огурцом. Я так им гордилась! Не столько потому, что он смог самостоятельно вскипятить чайник, составить все на поднос и притащить ко мне, наверх, а, скорее, потому, что он умел так искренне сопереживать. Какой еще десятилетний мальчик вообще бы до этого додумался?
Жизнь определенно продолжалась, и благодаря Винсенту жить дальше оказалось не только возможно, но и не бессмысленно.
В тот день Самира арестовали, что было ожидаемо.
Чего я ждала меньше всего, так это сборища людей возле нашего дома, которое обнаружила, вернувшись тем вечером домой в компании Гуннара. Не знаю, догадывался ли он об этом и не потому ли настоял на том, чтобы меня проводить.