Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5 (СИ)
— Это без Сулеймана-паши?
— Да, разумеется. О Сулеймане какие вести?
— У него тысяч двадцать пять или тридцать. Считая только воинов, без обоза. С обозом — все пятьдесят.
— Зачем такой табор, если нет провианта? Или мои шпионы лгут о голоде в Молдавии?
— Нет, не лгут. Даже гарнизоны турецкие бедствуют, а жители-христиане просто гибнут тысячами. Бегут в Польшу — десятками тысяч.
— Тогда что турки везут на каруцах?
— Семьи. Жен, детей, имущество. Когда в крепостях узнали о взятии Вашим Высокопревосходительством дунайских городков… Удерживать после сего границу на Днестре — совершенно не имеет смысла, это ясно даже невеждам в военном искусстве. Османы же, по заключении Белградского мира, устраивались в Хотине и Бендерах навеки, как дома. Среди простых воинов много неимущих и бессемейных, зато начальствующие почти все с гаремами, с множеством слуг… Да и обычные горожане магометанской веры пристали, опасаясь мести от христиан. Прогнать их паше никак не возможно.
— Это хорошо… Значит, обозом они дорожат пуще глаза и непременно будут стараться о сбережении оного: больше, чем о виктории над нами.
— Последнее им заведомо не по силам. Напротив, это мы можем сей корпус разбить и отбросить либо уничтожить, пользуясь центральной позицией между двумя частями неприятельской армии.
— Можем. Но пока не станем. Чтобы не развязать руки Али-паше, который в нынешнем положении принужден будет маневрировать таким образом, чтобы выручить Сулеймана и его людей. Все довольно очевидно: заставить нас собрать войска в кулак и очистить дефиле возле Фокшан он может даже и без боя, всего лишь приблизившись к Браилову. По известному правилу, удаление наших флангов от центра в сем случае не должно превышать расстояния до неприятеля. Осложняют дело две речки, бегущие с гор: ближе к Фокшанам Рымник, ближе к Браилову — Бузэв.
— Как она зовется? Boo… Zew?!
— Да, вроде того. Просто ужас, как здешние варвары исковеркали благородную латынь. Река сия впадает в Сирет верстах в пятнадцати отсюда; я приказал сделать через нее несколько мостов. На Рымнике — тоже. По такой погоде, как сейчас, они не очень надобны — а вдруг дождь? Вода может подняться на сажень, а то и больше. Нам же нужна свобода маневра и возможность атаковать неприятеля как с фрунта, так и с фланга. Здесь возможны следующие вариации, в зависимости от действий турок…
Вроде бы все мы с генералом Кейтом предусмотрели — кроме подлинных замыслов Хекимоглу. Через день или два после сего, вышел на наши аванпосты чауш с белым флагом и передал письмо от паши. Самым любезнейшим образом тот предлагал уладить недоразумение между державами (то бишь прекратить нынешнюю войну). Естественный ответ с моей стороны выражал полнейшее согласие с мудрым и великодушным предложением вражеского полководца — при условии, что ущерб, нанесенный Российской империи неосновательным объявлением войны со стороны Порты, будет должным образом компенсирован. Понятно, что сии переговоры не имели никакой иной цели, кроме как нагнать туману и потянуть время; но вот какие действия неприятельские они призваны были скрыть, оставалось неясным. Заполонившая округу турецкая иррегулярная конница прикрыла армию Али-паши сплошной завесой.
Накатываясь волнами, словно текучая вода, и столь же легко ретируясь при серьезном сопротивлении, эта орда ежедневно и повсеместно испытывала на прочность нашу оборону. Стоило Левашову сместиться в сторону Дуная, оставив близ Карпат легкие казачьи заслоны, как на другой же день в предгорьях показались внушительные отряды вражеской кавалерии. За ними виднелись на горизонте, в клубах дорожной пыли, совсем уже несметные толпы. Выглядело, как будто османы всей армией пытаются обойти наш правый фланг. Старик повернул своих драгун, дабы остановить неприятельское движение, и немедля доложил мне, запрашивая сикурс.
Сразу по получении сей депеши, я вывел войска из лагеря близ Браилова и выстроил в походный порядок согласно плану, заблаговременно составленному фон Штофельном. Впрочем, правильность движения колонн сразу же оказалась под угрозой. Дело в том, что обеспечение частей армии перевозочными средствами привести к единому регламенту не вышло, несмотря на все старания генерал-квартирмейстера. Дивизии Апраксина и Гольштейн-Бекского, прибывшие в сии края морем, довольствовались в лучшем случае третью положенного, и тягловый скот имели плохонький — реквизированный у жителей или пожертвованный Левашовым по правилу «что нам не гоже». Корпус Кейта (бывший Румянцева) шел сушей и притащил за собою огромный обоз с походными мастерскими, маркитантками, шлюхами, евреями-шинкарями… Не хватало, разве что, театра и модных портных с куаферами, как у французов в Рейнской армии. Офицеры, кто побогаче, тоже имели на каждого до десятка телег со всякою дрянью, вплоть до мебели, и при попытке оные отобрать бросались защищать свое достояние со столь выдающейся изобретательностью и азартом, что в бою бы так — расчехвостили бы турок в хвост и в гриву! Миних в прошлую войну, столкнувшись с подобным, почел за лучшее не раздражать подчиненных — и тем придал дурному обычаю прочность традиции. Для меня же подвижность войск имела ключевое значение; посему пришлось самолично, властью главноначальствующего генерала, наводить порядок в обозе.
…Куча добра, вываленного у западных ворот полевого лагеря и принятого на сбережение служителями армейского тыла, уже превзошла высотою лагерный вал; сотни сверхштатных повозок, освобожденных от хлама, забраны под первостепенные надобности. Конь подо мной нетерпеливо пританцовывает. Дергает ушами, отгоняя мух. Стоять, скотина! Надобно ждать, покуда вся армия выйдет: без генерала, надзирающего за порядком, офицерам квартирмейстерской службы в один момент зубы повышибают, и ни единого воза не дадут. Иные и под присмоторм-то наглеют… Вот, как раз… А, знакомая персона! Ради этого молодца стоит вмешаться.
Запоздав на секунду против квартирмейстеров, юноша вытягивается во фрунт. Я подъезжаю почти вплотную:
— Изволите буянить, господин полковник? Что, мой приказ не по нраву?!
— Ваше Высокопревосходительство! Не понимаю, что худого в наличии лишних повозок, кои можно по мере нужды употребить хоть под амуницию, хоть под раненых?
— Теперь не время объяснять недоучкам основы обозного дела. Разве из уважения к Вашему батюшке, который мне нарочно писал и просил приглядеть, как за собственным чадом… Запруженность дорог и мостов излишними фурами препятствует быстрому маневру армии. Для нас быстрота движения — одно из главных преимуществ над врагом, сохранить которое совершенно необходимо.
— Но…
— Если Вам, сударь, благоугодно спорить, я предпочту оставить столь непонятливого офицера в гарнизоне Браилова. Воронежский полк пойдет в бой без Вас.
— Нет! Не бывать этому!
Румянцев-младший в ажитации кинулся к телегам.
— Расшпиливай фуры! Выпрягай!
Возчики засуетились.
— Опрокидывай!
Обозники натужились, поднимая сорокапудовую тяжесть. Юный полковник собственным плечом налег на серые от пыли доски, пачкая великолепный мундир. Протяжно заскрипев, повозка опрокинулась набок. Полетели в дорожную пыль какие-то узлы и ящики. С жалобным звоном брызнули осколки посуды. Саксонский фарфор, кажется… Да, горяч парнишка. Второй воз, третий… Цыкнул грозно на денщика, кинувшегося собирать хозяйское добро. Довершил разорение, встал опять во фрунт:
— Позвольте продолжать марш, Ваше Высокопревосходительство?!
— Будьте так любезны.
Построил своих людей и увел плац-парадным шагом, не оборачиваясь. Немолодой комиссариатский чиновник, растерянно на сие представление взиравший, высмотрел на моем лице усмешку и тоже заулыбался. Широким жестом я указал ему на пострадавшие от юношеской фанаберии неповинные вещи:
— Прибери, братец. Остынет — отблагодарит.
После укрощения сына одного из первых в империи сановников, никто более препираться не дерзал. Большей частью, полковники распорядились лишние возы оставить в крепости. Неудобоносимое бремя чудовищного обоза свалилось с моих плеч. Вовремя свалилось, потому как в тот же день, к вечеру, начали поступать дурные вести.