Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5 (СИ)
Ну, а если визирь сие понимает, так почему бы не надавить сильнее? Переговоры о подданстве черкесов и о морской торговле застопорились, покуда мы воевали с Швецией. Ничего удивительного: известно, что при неимении у государства готовой к делу армии, с его дипломатами никто не станет толковать о мире. Теперь, когда я совершенно ясно показал способность русских к наступательным действиям (даже в ограниченном составе войск, без полков, расквартированных на севере), туркам пришла пора подумать: не лучше ли по-хорошему договориться, уступив малое, чтобы не потерять большое?
Вешняков, состоявший со мною в регулярной корреспонденции, вполне сие мнение разделял — однако ж, инструкции он получал от Бестужева и следовал им весьма дотошно. Все, как и надлежит, ибо не может приграничная губерния посягать на прерогативы центральной власти. Решать сии дела следовало в столицах. Как только фон Штофельн вник в перешедшие к нему обязанности, а в Приазовье установился зимний путь — я сел в кибитку и, сопровождаемый полуэскадроном конных егерей, отправился на север. Эскорт, конечно, замедлял путешествие, но без него никак: разбойников на Руси завелось такое множество, что под Воронежем и Тамбовом они бродили сотенными шайками. Малым числом не отобьешься.
Прибыв благополучно в Москву, застал там генерал-губернатора Бутурлина (что, вообще-то, удивительно: обычно сей государственный муж правил Москвою из Санкт-Петербурга). Он поведал мне причину сей неожиданности: грядущее прибытие в Первопрестольную самой государыни, вместе со всем двором, сенаторами и генералитетом. Так что, дальше можно не ехать. И слава Богу: в мои года скакать семьсот верст лишних было бы не весьма приятно.
С родом Бутурлиных я дружил издавна. С возвращения из Прутского похода, когда Петр Великий назначил меня бригадиром в дивизию, возглавляемую одним из сей фамилии. Ну, а теперь племянник того генерала, в равном со мною чине (хотя значительно уступающий по сроку службы) стал хозяином древней столицы и принимал в своем доме, как родного. Первое, что его интересовало — не случится ли опять войны с турками?
— Все возможно, Александр Борисович, — отвечал я, — ибо единственной тому помехой служат персияне, напавшие на султанские владения. Как только избудут сих врагов, так сразу на нас и обратятся.
— Ужели не навоевались? Я кампанию, сделанную в тридцать осьмом году, до смертного одра не забуду. Безо всякой баталии половину армии растеряли.
Слегка оплывшее от лишнего жира, но все еще красивое лицо Бутурлина выражало крайнее миролюбие. Генерал-аншеф, называется! Упитанный телец, только на заклание годный! Лет пятнадцать тому назад о нем говорили, как о любовнике совсем юной еще Елизаветы; может, тогда он был бойчее? Впрочем, у государыни все фавориты таковы: телом богатыри и красавцы, нравом же существа травоядные.
— Так ведь османы, милый мой, в той войне победителями себя мнят. Цесарцев они и впрямь побили вчистую; а что какие-то маловажные земли русским отошли — за недоразумение считают, кое при первом случае постараются исправить.
Собеседник мой был не одинок в законном, но явно преждевременном желании насладиться миром и покоем. Большинство знатных персон вполне разделяло его чувства. Когда двор прибыл в Москву, и я получил высочайшую аудиенцию, то обнаружил, что сама императрица тоже сего не чужда. Более всего ее занимал в ту пору выбор невесты для племянника, объявленного наследником престола. Возможно, Шетарди не так уж и сильно заблуждался, уверяя свое министерство, что без немецкого поводыря русский медведь непременно заляжет в берлогу?
В первой же случившейся конференции по иностранным делам на место бесплодных споров, кого поддержать в нынешней европейской сваре: франко-прусский альянс или англо-австрийский, мои старания обратились на то, чтобы повернуть конференц-министров лицом к Востоку.
— Милостивые государи! Мы живем в суровое время. Сегодня, как никогда, справедливо звучит древняя мудрость: «хочешь мира — готовься к войне»! Трактуя о мире с Портой Оттоманской, вижу лишь единственный способ удержать сих неприятелей от вероломства: обладание превосходящей военной силой, готовой к немедленному ответу. Ну, это если не принимать в расчет эвентуальное принятие магометанства или платеж дани султану.
Председательствующий вице-канцлер усмехнулся скептически:
— Ты, Александр Иванович, слишком высоко мыслишь о турках: теперь не времена Сулеймана Магнифика.
— Скоро сам убедишься, Алексей Петрович: не далее, как будущей весною, у нас начнутся стычки на крымских границах.
— Невзирая на персиян?
— Невзирая. Если угодно, готов изъяснить высокому собранию ведущие к сему причины.
— Изволь, Александр Иванович!
— При составлении артикулов прелиминарного мира с Портой, никто не спрашивал мнения ногаев, населявших степь до самого Днепра. Перекопская линия, спору нет, удобна. Для нас удобна: оборонять ее легко. А бродячим народцам сия линия — все равно, что пика в брюхо! С минованием трехлетнего срока по договору, и последующим закрытием границы, они утратили большую часть летних пастбищ, что обрекло их на падеж скота, голод и мор.
— Ну, и поделом! — Не стерпел кто-то из министров. — Пусть получают по заслугам!
— Так дело совсем не в том, по заслугам или нет. Нам важно, чем они ответят. Вот, смотрите: нынешнее положение для них гибельно. Прошлый год в Крыму свирепствовали междоусобицы, шла беспрестанная драка за выпасы. Весною будет еще хуже. На полуострове пастбища настолько избиты и вытоптаны, что почти обратились в пустыню. Атаковать наши форпосты ногаи станут просто от голода и безысходности, даже вопреки желанию хана. При этом Селямет Гирей, по единоверию, не может их оставить без подмоги, и султан Махмуд — тоже не может. Иначе сим государям угрожает бунт подданных, по наущению магометанского духовенства. И без того раздражение противу русских в турецком народе чрезвычайное. Бродячие дервиши кричат на каждом углу о насильном крещении татар в Казанской губернии, о расправе с башкирцами…
— Башкирцы — бунтовщики! Что же их, миловать?!
— Казнить, несомненно. Только и в этом — умеренно поступать. Еще когда я гостил у Бонневаля, весь Константинополь был взбудоражен вестью о сожжении у нас живьем каких-то новокрещенов, обратившихся вспять к магометовой вере. Я думал, турки сие выдумали, дабы придать свирепости своим войскам… Нет, оказалось! Ну, да ладно. Вернемся к нашим ногаям. Ныне у них имеются две партии. Одна ратует за священную войну для возврата себе Дикого Поля. Другая мирная: хочет бить челом государыне российской, чтобы смиловалась и пустила их на старые пастбища, которые все равно пустуют. Желатели войны — сильней намного. Хан их остановить не в силах. Если даже захочет, в чем весьма и весьма сомневаюсь — не посмеет, под страхом потери трона. Власть ханская сейчас в Крыму не тверже, чем королевская в Речи Посполитой. Будет приноровляться к обстоятельствам. Благо, если сам не пойдет.
— Пускай идет: неужели фон Штофельн не справится?
— Справится, полагаю. Но не думаю, что быстро и без ущерба для пограничных провинций. Перекопскую линию ногаи штурмовать не станут: не по их это нраву. Через Гнилое море имеется множество переправ, доступных для легкой кавалерии. Держать на этом берегу достаточные силы попросту невозможно. Там не то, что провиант или уголь — там вода привозная. Поставлены малые земляные фортеции: полурота солдат, сотня казаков… Против мелких шаек достаточно. А если многотысячные толпы хлынут, дай Бог самим за валом отсидеться. Ловить же орду надо будет на Муравском шляхе, как встарь. Или идти в Крым с большою армией. Вот это — лучшее средство от набегов. Но…
— Это несомненная война с турками!
— Ну, а я о чем говорю?! Если не разрешить главноначальствующему генералу вторжение в Крым, о решительной победе можно забыть. А разрешим — обрушим на себя все силы Порты. Кроме тех, кои сдерживают персиян.
— Да полно, Александр Иванович: может, ничего еще и не будет? — Обер-шталмейстер князь Куракин попытался смягчить впечатление.