Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5 (СИ)
Я успел. Приехал в Воронеж на полозьях, разбрызгивая упряжками полуаршинной глубины лужи. Буквально через день дороги превратились в бездонные канавы с грязью. Затрещал лед на реках, поднятый талою водою, и уплыл на юг в одночасье. Едва отдохнул после торопливой скачки, а уже пора дальше отправляться! Доном, разумеется: он в это время года влечет вниз, к морю, множество сплавных дощаников. Их путь — в одну сторону, возврата нет. А мой? Тоже пойду на слом, или вернусь еще в Россию?
Неспешный речной сплав позволил исправить упущение, до коего прежде никак не доходили руки. Мальчишки-то деревенские, увезенные для работ над артифициальной птицей — неучами у меня росли! Дал им секретарей в учители, приказал школить до седьмого пота, и розог, при нерадении, не жалеть… Ничего, терпели — хотя Алешка Новоселов попробовал однажды отстоять свое привилегированное положение, как лучшего (и единственного) птичьего наездника:
— Александр Иваныч, пошто вся эта математика? Ничем она в небесах не поможет!
— Хочешь сказать, чижик ни Ньютона, ни Бернулли не читал, а летает — за милую душу?! Так ему эта способность дана Творцом. А нам, людям — шиш! Вместо нее дарован разум. Только с его помощью мы можем оторваться от земли.
— Вашего высокографского разума на всю нашу артель с лихвою хватит!
— Э, нет! Шалишь! Моему разуму недолго осталось резвиться. Кто будет дело продолжать? Кроме того… Помнишь, как у царицы в гостях были?
— Да она, почитай, на нас и не взглянула…
— Зато Великая княгиня… Ты хоть понял, кто это такая?!
— Знамо дело, жена будущего царя… Который по кончине Лизаветы Петровны на трон взойдет. Да, эта была куда как ласкова!
— Запомни: придет время, когда ни меня, ни нынешней государыни в сем свете уже не будет. Царствовать станут Их Величества Петр Федорович и Екатерина Алексеевна. Вспомнят ли тебя, и какое место ты займешь при новом правлении — от наполнения твоего ума очень сильно будет зависеть. Можешь, как чижик: полетал, позабавил, и назад в клетку. А коли тебе этого мало, то нужно сделаться человеком, умеющим вершить важные дела. Сие требует превзойти такие науки, которых ты и названий-то не слыхал! Да и политесу не мешает набраться, иностранные языки освоить… Иначе будешь в глазах придворных мужиком, быдлом чумазым, и никогда не сойдешь за своего!
— Граф Разумовский, вон, из простых…
— Забудь. Это редчайшее исключение, какое впредь никогда не повторится. К тому же, цесаревна (тогда еще) Елизавета своего милого друга Алексея Григорьевича очень многому выучиться заставила — и, можно сказать, собственной августейшею ручкой на казацкого сына глянец навела. С тобою так нянчиться никто не будет. Кроме одного вредного старика. Сейчас от стараний в учебе зависит, станут ли благородные в будущем смотреть на тебя, как на равного — или как на грязь под ногами! Понял? Не слышу ответа!
— Понял, Ваше Сиятельство!
Ежели, паче чаяния, и понял, хватило сего урока ненадолго. Той страсти к знаниям, какая обуревала когда-то юного венецианца, внучок не унаследовал. Сорванец, заводила мальчишеских шалостей… Далеко не дурак, но совершенно равнодушный к наукам. Однако исторгнуть его из своего сердца я не смог бы, если бы даже захотел.
ВОДА, ОГОНЬ И МЕДНЫЕ ТРУБЫ
— Братцы мои любезные, помните ли поговорку про нужду и калачи?
— Разумеется, ваша милость; но какое касательство имеет она к здешним делам? — Сидящие вдоль стола директоры покосились на выскочившего вперед всех Ивана Гриффита, начальника угольного отделения, и вновь уставились на меня. Тоже, значит, хотят разъяснений.
— Самое прямое и непосредственное, Иван Фомич. Сколько раз директориум изволил мне писать о безнадежном к исправлению недостатке водяной силы?
Вопрос риторический. Директориум, сиречь совет управляющих Южным заводом Компании, взял за правило любые сбои в поставке чугунного литья оправдывать истощением степных речек. Мол, с нашей стороны все возможное сделано, долины оных до самых верховий обращены в цепочки прудов, — но на полную продолжительность засушливого приазовского лета все равно этих запасов недостает.
А я, между прочим, ехал в Крым… Да только получил на пути одну из таких слезных жалоб, и счел, что двести верст — не крюк. Тем более, кой-какие соображения на сей предмет время от времени в голову мою забредали. Нет, право, отдаление от государственных дел имеет свои хорошие стороны! Кто бы знал, какую долю умственных и душевных сил мы тратим на междоусобную борьбу, попусту растрачивая и без того короткую жизнь в бесконечных интригах… Употребить бы эти силы на что доброе… Знаю, что разумы большинства вельмож абсолютно к сему не годны, но льщу себя надеждой, что все-таки сам не безнадежен.
Неторопливо разглядываю собравшихся. Никто более в контратаку на меня не выскакивает, хотя и внутреннего трепета, подобающего при внезапном появлении хозяина, тоже ни в ком не ощущается. Плохо сие, иль хорошо? Зависит от положения дел. Ежели коммерция процветает, а горизонты ее открыты и ясны — пускай служители благодушествуют, я не против. Ну, а если положение не столь блистательно… Да что говорить: распустились, конечно, пока у меня руки не доходили!
Редко случается, чтобы какой коммерческий прожект от начала до конца шел гладко, без сучка и задоринки. Все мои затеи при начале своего бытия болели, как младенцы, многоразличыми хворями. Иные и вовсе померли, по воле Божьей. Другие выжили, заматерели и ныне радуют отменными дивидендами, а паче того — пьянящим восторгом победы над косным миром, подобно мягкой глине обретающим форму в твоих руках. Сопричастность деянию Творца, будто служишь у Него подмастерьем, вот самое великолепное чувство из доступных смертному на сем свете.
Чугунолитейный завод в Бахмутской провинции доставлял особенно много хлопот. Никак не удавалось вывести оный на прямую и гладкую дорогу. Чудесные першпективы, вдохновлявшие меня при начатии сего дела, подтверждались несомненными успехами, зато и внезапных препятствий хватало с избытком. Новейший английский способ выплавки металла на каменноугольном коксе, придуманный железоделателями графства Шропшир, мои мастера переняли быстрее самих британцев. Посреди безлесной южнорусской степи сия метода оказалась в высшей степени уместна. Вслед за первой домной построили вторую, затем третью… В близлежащем Анненхафене, рядом с военною гаванью, я выкупил место для торговых причалов; многочисленные суда развозили товар по всей Медитеррании. И вот, здрасьте вам: в прошлый, весьма засушливый, год механической силы для приведения в действие воздуходувных машин хватило едва до середины лета! Пришлось печи гасить. Хуже того: поспрашивали старожилов и выяснили, что этакая сушь как раз и соответствует обыкновенному здешнему климату, а предшествующие многоводные сезоны были, скорее, отклонением от среднего. Все расчеты речного стока пошли черту под хвост… Что дальше делать?! Сократить продажи, отдавать товар дороже — даже и думать нельзя. Сей же час на мое место англичане влезут!
Тишина становилась тягостной: как штиль, предваряющий грозу. Начальство заводское смиренно понурило головы, отводя взоры и тайком переглядываясь меж собою: авось минует высокопревосходительный гнев. Главный управляющий Селифан Пыжов почувствовал, наконец, что далее молчать непристойно:
— Дозвольте, Ваше Сиятельство, сказать. Минувший год большой беды не случилось, потому как старые запасы литья, частию нераспроданные, позволили более чем наполовину покрыть возникшую по причине безводья нехватку. Еще и цены почти на треть подняли. Пошлет Господь дожди нынешним летом, так, может, и обойдемся.
— А коли не смилуется? Наличных водяных запасов в заводских прудах до какого времени хватит?
Пыжов повернулся всею массивною тушей (шея у него, что ли, болит?), нашел взглядом долговязого парня в кургузом, не по росту, камзоле:
— Антипка, доложи.