Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5 (СИ)
Радов Константин М
Жизнь и деяния графа Александра Читтано
Книга 5
Часть 14. Под властью Елизаветы (1741–1744)
ЗАМОРСКИЕ ЗАЙЦЫ
— Зайцы, стало быть? Ростом с лошадь?
— Истинный крест, Ваше Сиятельство! Лошадей у нас правда, не было там, чтобы сравнить — а бычка-трехлетки выше!
— Заврался ты, Ваня: больше быка бывает, разве что, слон — какие, нахрен, зайцы?!
— Да не-е… Что я, слонов не видал? Да и не больше вовсе. Выше, когда на задние лапы встанут…
— Ты только на задние лапы своих зайцев не станови, а то с Ивана Великого окажутся.
— Так я причем? Сами встают.
— Это как ученый медведь? Может они еще и плясать умеют?
— Не-е, чтобы плясать — не видывал. Скачут знатно, это да. Поди-ка, с борзыми не догонишь. Только пулей брать. А мясо на говядину больше походит, со здешней зайчатиной не сходно.
Ну что с ним делать?! Чувствую, что врет. Но так гладко и складно, что никак на вранье поймать не удается. Ванька Онуфриев, матрос со «Святой Анны», восемь лет назад пропавшей в южных морях на полпути в Камчатку, внезапно объявился в Амстердаме, на моем торговом дворе. Не к послу русскому (сыну Гаврилы Головкина) пошел за помощью, а в контору графа Читтанова — как будто это я «Анну» снаряжал! То есть, отчасти, конечно, да — но в самый ключевой момент меня от сего прожекта оттерли. Приказчики выслушали моряка, рассказу его не поверили, однако на компанейское судно, идущее в Мемель, все же разрешили наняться. Как он дальше добрел до Петербурга, изо всех ванькиных рассказов составляет самый скучный. И единственный достоверный. Остальные… А кто его знает: может, и правдою окажутся.
— Давай-ка, дружок, поподробней, как вы там очутились.
— Черт занес, Ваше Сиятельство! Иначе не скажешь. Смолу Адмиралтейство такую отпустило, которая от жары тает; пока до Капа дошли — чуть не утопли. После, хоть щели законопатили, капитан путь выбирал как возможно зюйдовее. Затем, что холодней. Там же и ветры все время попутные. По плану, надлежало нам через две тыщи лиг повернуть к норду и вдоль берега Новой Голландии к Тиморскому острову выйти…
— А ты откуда все планы экспедиции знаешь? Не доводят их матросам. Тебе и названий таких слышать не подобало.
— В ту пору я и не слыхивал. Это уж потом Васька Евтюков, ученик штурманский, мне все рассказал как по-писаному. А сам он от живота помер, через Индейское царство когда пробирались.
— После про Ваську. Давай про Новую Голландию.
— Про нее и говорю. Ждали, что сей берег на осте увидим — ан шиш! Земля-то с норда оказалась! Видно, штурман обсчитался, да и занесло нас в края незнаемые. Мартын Петрович так рассудил, что слишком далеко на ост ушли; стали лавировать обратно — никак не выходит. И ветер все время в морду, и течение тоже с веста! Недели две маялись, безо всякого толку. Напротив, еще дальше снесло. А берег близко: не пустыня, как у голландцев писано, а живая земля. Леса, горы, реки… Решили стать на якорь, команде дать роздых да водой свежею запастись. А там зверья диковинного…
— Зверье пусть тоже подождет. Что с кораблем-то стряслось?
— Так буря налетела, якорь и не сдержал. На борту людей с полдюжины оставалось: что они таким числом сделают?! Выкинуло «Аннушку» на камни. Мачты сломались, шпангоуты треснули… Ладно еще, совсем не размолотило: шторм как налетел, так и прошел в одночасье. И люди уцелели, и бычки с телочками, коих в Камчатку везли. А главное — порох! Один или два бочонка только промокли.
— А что, бухт защищенных там не было? Или весь берег открытый, как в Мавритании?
— Терпежу не хватило. Это ж надо время — искать…
— Счастлив ваш капитан, что сам помер. А то б его… От чего помер-то, кстати?
— Вроде, некий гад ядовитый его кусил.
— Гад не в матросской робе был, случайно? Да ты не дергайся: это я так, шутя. Помер, и Бог с ним. Земля пухом. Корабль исправить не пытались?
— Пытались. Покуда капитан был жив. А потом все разбрелись врознь… Каждый о собственном пропитании заботился. Жителей тамошних не боялись: квелый народец, ничего толком не умеют. Человека убить, и то… Дикари, одно слово! Черные, кучерявые — навроде арапов африканских. Только те — здоровые бугаи, а эти мелкие. Лаврентий Терянов с Митькой Жуковым вдвоем целое стадо их покорили: упрямым башку свернули, смирных добычу отдавать заставили. Лаврушка даже нескольких черномазых италианским языком говорить выучил: хочу, дескать, слышать человеческую речь…
— Погоди-ка… Это Лоренцо Терранова, что ли? Помню, был у меня такой головорез. Сардинец, вроде. Сам дикарь, не хуже любого арапа. Когда мои люди со «Святой Анны» списались на берег, он остался — иначе б ему Сибирь за поножовщину.
— Точно, Ваше Сиятельство. Разбойник с головы до пят. И Жук ему под стать. Такой же варнак, только русский. Потом еще несколько мужиков к ним в шайку ушли. Всех дикарей окрест разогнали.
— А ты, значит, не пошел туземцев разбивать?
— Да что с них брать-то? Девок, разве. Так их можно и купить, у того же Лаврушки. За порох и свинец. Все припасы у нас остались.
— У кого это: «у вас»?
— У справных мужиков. В остроге, что при капитане еще сделали. Силою разбойничкам не взять: нас больше, все оружные и даже с пушками. Вот и торгуют, чем Бог послал.
— Ты Бога-то к лихому делу не приплетай. Не то, как наложу епитимью — полгода спина чесаться будет.
— Виноват, Ваше Сиятельство! Давным-давно мне боцман говорил: язык, мол, умного человека доведет до Киева, а тебя, дурака, до Охотска.
— Юродствовать брось. Отвык там от чинопочитания, в диких краях: ладно, понимаю. Кто другой давно бы уж иначе с тобой разговаривал. Из Новой Голландии в старую — как выбрался?
— Что «Аннушку» никак не поправить, это еще при Мартыне Петровиче видно было. Разве на сурьезной верфи, да где ж ее взять? Прошла еще пара штормов, корабль совсем разбило, а доски растащили на шалаши. Оставался баркас, так его по глупости погубили на рифах. Совсем уж приготовились в той земле поганской век коротать, да корабельный плотник Никита Куколев сказал, что может сойму изладить — ежели ему, конечно, всем миром помогут. А сойма, Ваше Сиятельство, это такое судно, что хоть вокруг света езжай…
— Я знаю, что такое сойма. Не отклоняйся с курса.
— В запрошлом году построили.
— Чего-то долго.
— Согласия не было. Еще ладно, совсем не разбежались на разные стороны. Когда жизнь маленько поутряслась, так сразу к сему делу и вернулись. Я, Васька Евтюков и двое мужичков-поморов вызвались до христианских народов добраться…
— Васька твой — штурманский ученик? А штурман где был?
— Так помер Его Благородие к тому времени…
— А подшкипер?
— И он…
— Что-то у вас там все начальство слабо здоровьем оказалось. Или их тоже гады покусали?
— Господня воля…
— Я тебя, сударь мой, предупреждал? Не поминай имя Божие всуе! Так вот, от дыбы и каленого железа тебя отделяет очень мало. Понял я, в чем ты врешь. Начнешь говорить правду — может, и помилую. Нет — не обессудь. Что, бунтовались?
— Э-э-эх-х-х… Грешны, батюшка.
— Вот потому и согласия не было, что боялись вернуться. За этакое дело не пощадят! Потом соскучились по дому, целовали крест не выдавать друг друга, избрали ходатаем самого ловкого балабола и отправили через пол-света в отечество. Надеясь, что отболтаешься как-нибудь. Зайцами своими великанскими мозги мне загадишь. Так?!
— Так.
— Про зайцев-то хоть правда?
— Истинный…
Матрос запнулся, рука его остановилась на полпути ко лбу. Вспомнил, что божбой сделает хуже.
— Правда, Ваше Сиятельство. Токмо сумнение берет, подлинно ли те звери заячьей породы: больно уж хвост не похож.
— Хвост? А что с ним неправильно?
— Длинный, мясистый. Ни у какого зверя такого нету. А в остальном — вылитые зайцы. Скачут, ухи большие…