Моя Оборона! Лихие 90-е (СИ)

— Да что с тобой, Витя⁈
Убедиться мне нужно, что все это не дурацкий очень правдоподобный сон, а реальность.
Ничего не ответив, я просто ущипнул себя за оголенное предплечье. Почувствовал настоящую живую боль. Шелестов, изумленно наблюдая за мной, молчал.
А ко мне потихоньку приходило осознание случившегося: я умер и очнулся вновь молодым. Вот он я! Мои руки, мои ноги! Высокий, крепкий парень Двадцати четырех лет. Тело так и бурлило силой и… гормонами. Именно они сыграли, когда я чуть было не придушил Шелестова прямо у ларька. Благо смог себя сдержать, взять в руки. М-да, самообладания у меня теперь побольше, чем в двадцать лет. Намного побольше.
— Все нормально, — наконец ответил я односложно.
— Ты какой-то сам не свой сделался, Витя. Что у тебя такое? Мож случилось что-то?
— Ничего, — сказал я. — Делай что хотел, а потом давай в машину.
Оставив недоумевающего Шелестова у вагончика, я вернулся в свои жигули, зайдя в салон звонко хлопнул дверцей. Много мыслей крутилось в голове. Это ж, выходит, могу я заново прожить свою жизнь? Могу не совершить прошлых своих ошибок. Могу не остаться инвалидом в девяносто пятом году. Могу спасти от смерти всех моих: Женьку Корзуна, Ефима Иванцева, дядь Егора Елизарова… У Женьки же Димон весной родится…
И Оборона… Моя Оборона! Я смогу сохранить дело всей моей жизни, к которому шел с девятнадцати лет, обивая пороги забегаловок, стоя на их «воротах» вышибалой…
Мда… Сильно меня помотало после развала страны. Родился я в станице Красная, под Армавиром. Школу закончил хорошо, сходил в армию, ну и умудрился поступить в Армавирский Политех, на инженера. Учился строить, обслуживать и ремонтировать станки. Для этого пришлось мне с Красной переехать в город, оставив в станице мать-учительницу, да младшего брата-школьника. Когда был я на втором курсе, познакомился с Женей Корзуном, он и притащил меня на подработку — постоять на «воротах» в одном не совсем легальном кафе Армавира. Нужно было помогать Матери.
После обучения я поступил на работу, на Армавирский машиностроительный завод. А страна тем временем давно уже умирала, да и треснула по швам… В общей сложности проработал я на заводе меньше полугода, поняв, что денег, содержать себя и мать с братом тут мне не видать. Пришлось возвращаться к шабашкам вышибалой.
В Красной тоже было не лучше: Новатор, тамошний колхоз, начал запустевать, и люди спасались приусадебными участками.
А у меня дела шли не так уж плохо. Был я крепким, с железом на ты, ходил тренироваться в спортзал при политехе. Даже был там заведующим одно время. Поэтому крепкие мои руки спасли меня и моих мать и брата от совсем тяжелой жизни. Там, в кафе и ресторанах, на воротах и познакомился я с остальным костяком «Обороны». Там и зародилась у меня идея стать профессиональным охранником.
Это тогда, в девяностых, неопытным молодым человеком, набивал я шишки, да учился на собственных ошибках. А вот теперь я уже ученый. Смогу легко возглавить охранный бизнес. Вот только для того, чтобы спасти всех, самому спастись да сохранить охранное предприятие за собой, придется мне перво-наперво кое-что сделать — исправить главную свою ошибку.
Я протер запотевшее стекло пятерки, глянул на Саню Шелестова, который мялся все еще у ларька.
А все ведь пошло не так из-за Шелестова. Он обманул нас, связался со Злобиным, с бандитами. Ну и договорился с ними за нашей спиной, отдав наш бизнес на откуп… Сукин сын…
Шелестов всегда был прохвостом. В свои двадцать три он имел среднее бухгалтерское образование, отлично считал деньги. Даже работал на одного бизнесмена, помощником бухгалтера. Потом проворовался под руководством своего начальника. Того братки вывезли куда-то в посадку, а Саня отделался тем, что у него забрали машину и квартиру. Пришлось ему снять крохотный жакт почти под мостом. Шелестов всегда был амбициозным и мечтал подняться. Плевать ему было как именно. Главное залезть повыше.
Конечно, обо всех этих историях и его амбициях узнали мы гораздо позже, в девяносто пятом, после того как в офис Обороны нагрянули бандиты…
 
Эх… мы думали, что Саня — простой открытый рубаха-парень. Да и никаких косяков за ним никогда не было. Работал себе спокойно бухгалтером эти три года, с самого открытия Обороны. А потом вскрылось, что он с говницой в нутре своем, да только было уже поздно.
Глядя на узкую спину Сани Шелестова, я ясно осознавал: если я хочу, чтобы все мои друзья остались живы, а я не стал инвалидом, сделку со Злобиным нужно сорвать. Убедить остальных, что иметь с ним дело — тухлое занятие.
Дверь в салон с хрустом открылась. Придерживая свою меховую шапку в машину, залез Шелестов.
— Ф-у-у-у-у-х, — выдал он, когда сел. — Блин! Холодно тут у тебя! Таким макаром щас наши пирожки заледенеют. Вить? Ты чего такой? Скрытный какой-то, неразговорчивый.
— Ничего, — ответил я.
Я глянул на Шелестова, который пару мгновений смотрел на меня, а потом отвернулся к окну. Зашуршав пакетом, достал пирожок, стал есть. Я же, чувствовал при этом воодушевление. Смотрел на Шелестова, и было у меня такое чувство, будто поймал я мерзкое назойливое насекомое, которое долго портило мне жизнь.
— Знаешь, Витя, а я рад, что с тобой познакомился, — сказал он, быстро съев пирожок и теперь вытирая руки газетой. — Какой-то ты особенный, что ли. Молодой, а люди за тобой идут. Вон, ты даже дядь Егора умудрился уболтать на то, чтобы открыть охранное агентство, а он, старый, етить его, мент в отставке, упирался. А я думаю, хорошо, что он с нами. У него ж в МВД большие связи. В нашем будущем деле будут нелишними. А еще я слышал, что у него даже среди бывших комитетчиков есть друзья.
— Знаю, — буркнул я.
Потом потянулся к плоской крышке бардачка пятерки, открыл. На дверцу тут же посыпались туго уложенные в бардачок кассеты. Музыку я всегда любил. Особенно рок. В основном русский. Решил послушать что-нибудь, чтобы перебить болтовню Шелестова.
— Ого! Витя, где ты их достал? — Спросил Шелестов, рассматривая кассету Наутилус Помпилиус. Альбом «Разлука».
— По знакомству, — ответил я и забрал у Шелестова кассету.
Достав ее, вставил в свой филипс. Ох, как же гордился я этой своей магнитолой. Немало мне пришлось потрудиться, чтобы ее тогда достать и приладить к своей машине. От этих мыслей на душе стало теплее. Все же, в эти неспокойные девяностые года мы умели радоваться малому. Умели жить на всю катушку.
Я щелкнул плей, и в салоне заиграла песня Взгляд с экрана: «Ален Делон говорит по-французски, Ален Делон, Ален Делон не пьёт одеколон…»
Быстро щелкнув стоп, я перемотал кассету, включил снова. Попал на Скованных одной цепью. Бутусов потянул:
Круговая порука мажет, как копоть.
Я беру чью-то руку, а чувствую локоть.
Я ищу глаза, а чувствую взгляд,
Где выше голов находится зад.
За красным восходом — розовый закат.
— О! Классная песня! — Заулыбался Шелестов.
М-да… Я видел перед собой еще молодого, улыбчивого и, на первый взгляд, доброго Саню Шелестова. Показался он мне жалким, недостойным внимания, недостойным того, чтобы силы на него тратить. Но потом я взял себя в руки, стал держать в голове, какой же мразью он, в конце концов, окажется. При всех ужасах девяностых можно отдать этому времени должное. Люди тогда проявляли себя во всей красе: кто-то оказывался человеком с большой буквы, а кто-то последней мразью. Никакого лицемерия.
Щелкнув замком зажигания, я завел двигатель.
— У тебя дома телефон есть? — Спросил я.
— Нету. Но у соседки, тети Фроси есть, а что?
— Позвонить нужно. — Проговорил я.
— Это кому? — Не понял Шелестов. — Мы ж на сделку опоздаем! Нам к девяти!
— Не опоздаем, — глянул я на него холодно, и Щелестов как-то съежился под моим взглядом.
— Ну… Ну ладно. Если ты говоришь, что не опоздаем, то поехали. Только давай быстро, ладно, Вить? А-то мало ли чего.
Не ответив, я тронул машину. Повел ее направо, под мост, туда, где в конце улицы был поворот к дому Шелестова. Жил он недалеко. Снимал квартиру в одном из небольших жактов, которыми полнился центр города. Люди жили там в одноэтажных многоквартирных домишках по две, по три квартиры, и зачастую делили один крохотный дворик на несколько семей.