Право на одиночество (СИ)

– Я и не представляю, – сказала я, погладив его по щеке. – Я просто вижу.
Следующие шесть дней пролетели быстрее ветра. Несколько раз звонил Максим, но я не брала трубку. Съездила в издательство и оставила на охране заявление об уходе, попросив передать Громову в первый же рабочий день. Хотела ещё и браслет вернуть, но почему-то не решилась.
Антон всё это время спал на диване и ни разу не пытался соблазнить меня. Я была ему за это очень благодарна, потому что чувствовала – к интимным отношениям я пока не готова.
За два дня до отъезда я увиделась с Миром. Рассказала ему обо всём, что произошло. Он долго молчал, раскуривая свою трубку. Потом выдохнул кучу дыма и спросил:
– Ты уверена, что хочешь уехать вот так – даже не простившись с Громовым и девочками?
Я пожала плечами.
– Мир, я понимаю, что это нехорошо, но… Сам посуди. Как мне смотреть в глаза Лике и Алисе? Особенно Лике. Она ведь даже вторую часть медальона мне отдала, – я дернула себя за цепочку, висящую на шее. – Может, чуть позже, когда первые страсти поулягутся и они поймут, что так будет лучше.
– Думаешь, поймут? – Мир задумчиво наклонил голову.
– Поймут. Они умные девочки. Должны осознать, что отцу нужна любящая женщина, а не девушка для удовлетворения сексуальных потребностей.
– Я не думаю, что ты была для Громова всего лишь такой девушкой, – спокойно сказал Мир. – Но в любом случае – это твоё решение. Только скажи мне, пожалуйста, во сколько вы улетаете через два дня?
Я продиктовала Рашидову номер рейса и время отлёта. Не знаю, зачем ему это понадобилось, но вопросов решила не задавать.
Я всё поняла, когда два дня спустя мы с Антоном приехали в аэропорт. Мир уже ждал нас. И я, извинившись перед Антоном, подбежала к нему.
– Что ты здесь делаешь?
– Решил тебе кое-что подарить, – ответил он, ухмыльнувшись. – Держи.
И Мир протянул мне продолговатый белый конверт. Я нахмурилась.
– Что это?
– Это? Так, безделица. Смотри, девочка моя, сегодня среда. Если вдруг ты решишь вернуться, открой конверт. Но только до следующей пятницы. Потом будет уже поздно.
– Он самовоспламенится? – я улыбнулась.
– Нет, просто потеряет ценность. Если поймёшь, что поступила правильно, можешь сжечь его.
И Мир, вздохнув, крепко меня обнял.
– До свидания, девочка моя. Будь счастлива.
– Ты тоже, Мир. Спасибо тебе за всё.
В последний раз я посмотрела в его тёплые глаза, а потом, развернувшись, поспешила к Антону. Когда через пару минут я обернулась, Мир уже ушёл.
Слушая шум двигателя во время взлёта, я вдруг осознала, что сегодня переступила через какую-то черту, и теперь мне нет возврата.
Почему-то стало очень грустно. Так грустно, будто позади я оставила что-то очень важное. Хотя на самом деле там не было ничего, кроме двух замечательных девочек и кошки. Но у них всё будет хорошо. Я уверена.
– О чём думаешь? – спросил меня Антон с улыбкой, как только самолёт перестало трясти. Под нами и над нами проплывало спокойное и безмятежное небо.
– Ни о чём особенном. Что мы будем делать в Венеции?
Антон приобнял меня за плечи и ответил:
– Мне придётся немного поработать, ну а ты уж точно должна только отдыхать. Ты, пчёлка, слишком много трудилась в последние годы. Совсем не расслаблялась!
Я прижалась щекой к плечу Антона и вздохнула.
– Я так рада, что ты приехал. Ты меня спас от самой себя, как в прошлый раз, когда умерли родители.
– А что увёз тебя – рада?
Где-то в глубине души что-то жалобно заныло, но я быстро отогнала прочь это ощущение. И просто кивнула.
Примерно через четыре часа мы были в Венеции. Завезли свои вещи в отель и отправились обедать. Антон предложил небольшой ресторан на берегу Гранд-канала.
Город был подернут туманной дымкой, ветер, холодный и солёный, трепал мои волосы. Больше всего меня поразила вода – она была бирюзовой. Я никогда не видела такого странного оттенка. А потом вспомнила, что она и должна быть такой, ведь это не река, а море.
– Красиво, – сказала я, устраиваясь у окошка. Антон ухмыльнулся.
 
– Я знал, что тебе понравится. Это твой город.
– Почему ты так думаешь?
– Ну, – он вздохнул, – это трудно объяснить. Когда я впервые побывал в Венеции, то сразу заметил необычайную обречённость этого города. Она здесь в каждом здании, даже в воде. Словно всё вокруг знает, что когда-нибудь исчезнет. В тебе есть эта обречённость. А ещё – сочетание тепла и холода. С одной стороны – тёплые цвета, особенно летом, яркое солнышко, а с другой – холодный ветер, туман, безрадостные дожди, обшарпанные здания. В тебе тоже сочетаются тепло и холод.
Я улыбнулась, задумчиво рассматривая вид из окна. Возможно, Антон прав. Значит, стоит познакомиться с городом поближе.
– Ты не обиделась, пчёлка?
– На что? Ты всё правильно сказал.
– Хорошо… А когда ты была в Болонье в марте, ведь никуда так больше и не вырвалась?
– Нет. Выставка отняла очень много сил, да и времени у нас с Максимом не…
Я запнулась на этом имени. По коже побежали мурашки, а где-то внутри меня словно открылась кровоточащая рана. Я зябко повела плечами. Антон это заметил.
– Не думай о нём, Наташ, – сказал он очень серьёзно. – Этот человек остался там, в другом городе и другой стране. И в прошлой жизни.
Я кивнула и углубилась в меню.
Что такое время и расстояние для мыслей и воспоминаний? Ничто, пыль под ногами. Мои родители так далеко, что никаким самолётом не долететь. Но они в моих мыслях, чувствах, ощущениях и мечтах – навсегда.
Целый день мы бродили по городу. К вечеру ноги у меня уже выли. Антон старался показать мне как можно больше. Он очень интересно рассказывал об истории города, я даже пошутила, что он мог бы стать экскурсоводом.
В отель я не просилась. И не потому, что не хотела. Я просто отчаянно боялась надвигающейся ночи… боялась, что, когда Антон останется со мной на одной кровати, друг не выдержит. И самое главное – я осознавала, что теперь уже не имею права его оттолкнуть. Хотя, нет, имею, но не осмелюсь так обидеть того, кто меня по-настоящему любит.
Я долго стояла под душем, обхватив себя руками, греясь в горячей воде после зябкого венецианского вечера, и думала.
Как же я запутала свою жизнь. Если бы я тогда не пошла с Максимом после корпоративной вечеринки… Если бы дождалась приезда Антона, всё было бы намного проще. И у меня не ныло бы сердце от осознания того, что я не сдержала ни одного из своих слов. Обещала не обманывать – обманула. Обещала не причинять боли – причинила. И уехала, даже не простившись.
Золотая птичка на моей шее была немым укором. Снять её я так и не решилась.
Когда я, накинув халат на голое тело, вышла из душа, Антон сидел на расстеленной кровати в одних трусах. Я застыла в дверях, а он, встав, скользнул мне навстречу. Развязал пояс халата и снял его, а потом подхватил меня на руки и отнёс в постель.
Укрыв меня тёплым одеялом и пледом, Антон выключил свет, лёг рядом, осторожно обнял и, чмокнув в щёку, прошептал:
– Спи, пчёлка.
Услышав мой облегчённый вздох, друг рассмеялся.
– Я ждал очень долго, Наташ. И буду ждать ещё, столько, сколько потребуется.
– Спасибо, – только смогла прошептать я.
  
41
 
На следующий день Антон был вынужден уйти на работу. Я, предоставленная самой себе, бродила по городу, каталась на речном трамвае, заходила в магазины и музеи, кормила голубей и здоровенных толстых чаек (если это, конечно, вообще чайки, а не какие-нибудь другие птицы) на площади Сан-Марко.
Без Антона было скучно. В его присутствии меня почти не посещали мрачные мысли, но стоило другу покинуть меня надолго, как я начинала хандрить. Нет, я старалась не думать о Громове и его дочерях, гнала от себя все мысли о них, но тоска посещала меня независимо от того, думала я о них или нет. Она просто приходила, как приходило ко мне одиночество после смерти родителей, не спрашивая разрешения.