Право на одиночество (СИ)

– Господи, – только и выдохнула я, боясь даже моргнуть – а вдруг это великолепие исчезнет?
Мир рассмеялся.
– Какая знакомая реакция! Когда я привёл сюда Мишку в первый раз, он точно так же раскрыл рот и сказал: «Господи».
– Я его очень хорошо понимаю. И я ещё считала, что у меня дома много книг! Святая наивность…
– Будешь исследовать? – хитро прищурился Рашидов. Я восторженно кивнула. – Тогда осматривайся, а я принесу нам чего-нибудь пожевать.
Эльмир отсутствовал около получаса. Не будь я занята разглядыванием книжных полок, то непременно бы задумалась о том, где он так долго прохлаждается, но, как обычно, зарывшись носом в обожаемые книжки, я совершенно забыла о времени и месте действия.
Рашидов вернулся с бутылкой вина, салатом, сырной тарелкой и чем-то очень аппетитно дымящимся.
– Ого! – я оторвалась от своего увлекательного занятия. – Это ты всё сам приготовил?
– Ну да. А что особенного? Я вообще себе сам готовлю, у меня только уборщица есть. Сама понимаешь, мыть полы – сомнительное удовольствие, а вот готовить я люблю. Это – салат с креветками, а тут – спагетти с томатным соусом.
– Слово-то какое – спагетти, – я рассмеялась. – Я вот всегда говорю – макароны…
– Какая разница. Главное, чтобы было вкусно!
Мир поставил вплотную наши кресла, придвинул журнальный столик, с которого он перед этим унёс чашку с остывшим кофе и убрал все ненужные книги и журналы, и принялся накрывать на стол.
Я смотрела на всё это со смешанными чувствами… Для меня ещё никогда не накрывал на стол мужчина, отца я не считаю, именно посторонний мужчина. К тому же приготовленным своими же руками. И это было… приятно. Причём настолько, что я сама удивилась глубине этого чувства. Оказывается, когда за тобой вот так ухаживают, и без задней мысли, что стоит только напоить девушку – как она сама под тебя ляжет, это так приятно…
Между тем Мир накрыл на стол, разлил по бокалам вино, разложил салфетки и, улыбнувшись, позвал меня:
– Ну иди, садись рядом, будем ужинать.
И я, нисколько не смущаясь, опустилась в кресло и принялась поглощать свой ужин, не забывая нахваливать повара. К моему удивлению, Рашидов немного покраснел после первой же похвалы.
– Так что тебе приглянулось из моей библиотеки? – спросил он, видимо, чтобы отвлечь меня от комплиментов.
– О-о! Тут ещё рассматривать и рассматривать! Но если говорить откровенно, пока ты кашеварил, я рылась вот в этом шкафу, – я указала на ближайший к нам книжный шкаф. – Ничего особенного, просто там у тебя фэнтези стоит.
– Ты любишь фэнтези?
– Да я всё люблю, кроме женских романов. Но дело не в этом. Мой отец очень увлекался именно этим жанром, и у нас дома полшкафа забито фантастикой и фэнтези. Вот я и рассматривала твои запасы. Почти весь шкаф у меня есть.
Почему-то перед глазами встал отец, сидящий в кресле с очередной книжкой, и мама, высовывающаяся из кухни с шутливо-гневным выражением на лице.
«Володя! Бросай своих гоблинов и иди обедать!»
«Что?.. А, да, иду… И вообще, тут не гоблины, а драконы!»
«Да хоть Змей Горыныч, у меня котлеты стынут!»
Я невольно улыбнулась. Оторвать папу от очередной его книжки иногда было безумно сложно, даже соблазняя любимой жареной картошкой с грибной подливкой.
– Вспомнила что-то приятное? – вернул меня с небес на землю голос Мира.
– Да, – я кивнула и поскорей сменила тему, чтобы он ни о чём больше не спросил. – А ты обещал мне рассказать о своей жене. Если сейчас подходящее время, конечно…
– Почему нет, – он улыбнулся и глотнул вина из бокала. – Пять лет назад я, конечно, послал бы тебя куда подальше, мне невыносимо было говорить о ней, а теперь… Маша была удивительной девушкой. И очень, очень забавной. Когда я встретил её в институте, она была ходячим комплексом неполноценности. Маша страшно стеснялась самой себя, ей постоянно казалось, что она самая некрасивая, нелепая и над ней все смеются. Мне показалось это очень смешным, почти… почти как твой страх тогда, в кабинете Ломова и в машине. Я веселился, общаясь с ней, наблюдая, как она тушуется, стесняется, сутулится и краснеет.
 
– Гад, – хмыкнула я. Рашидов усмехнулся.
– Кто же спорит? В девятнадцать лет все мы гады.
– Ну не скажи. Маша ведь не была такой?
– Нет, конечно, но из любого правила бывают исключения. Я имею в виду то, что в таком возрасте обычно не думают о чувствах другого человека, не анализируют свои поступки. Особенно юноши. И я намеренно издевался над Машей, наблюдая за её реакцией и веселясь, пока она меня не возненавидела.
– Серьёзно?
– Абсолютно. Я не делал ей ничего дурного, просто обращался крайне насмешливо и пару раз ставил в неловкое положение, но этого было достаточно. Однажды, когда я перешёл всяческие границы, Маша вдруг разозлилась и заявила, что я – просто слизняк, и она не желает больше со мной разговаривать.
В этот момент я смотрела на Мира и дивилась его реакции – взгляд был грустным, а улыбка словно говорила: «Какой я был идиот».
– И что же ты сделал?
– Ничего. Поначалу – оскорбился. А потом понял, что мне её не хватает. Мне хотелось поговорить с Машей, спросить, что она думает о том или о сём, и уж совершенно точно мне больше не хотелось над ней издеваться. Наоборот – когда она проходила в институте мимо меня, старательно делая вид, что я – стеночка, мне ужасно хотелось схватить её в охапку и расцеловать. И однажды, набравшись смелости, я признался Маше в своих чувствах. Сказал, что люблю её и очень жалею о своих глупых поступках.
Я хихикнула.
– Дай угадаю: она тебя чем-нибудь по голове огрела?
– Конечно. У неё в руках была папка с какими-то чертежами, вот ей я в лоб и получил. А потом Маша мне заявила, что у меня нет ни стыда, ни совести, и гордо удалилась. Она ведь искренне считала себя уродом, каких поискать надо. В таких не влюбляются.
– Во всяких влюбляются, – я покачала головой. – Впрочем, я тоже когда-то думала подобным образом о себе. Что было дальше, Мир?
– А дальше я начал свою диверсию, – он улыбнулся уже радостнее. – Писал ей анонимные записочки со стихами, присылал букеты… Это продолжалось полтора года. Иногда я начинал сердиться и думал – не проще ли найти другую девушку? Но почему-то не мог ни с кем сойтись дольше, чем на один вечер. И чем больше проходило времени, тем больше я уверялся в том, что хочу только Машу. Однажды мне это надоело, и я пришёл к ней домой, наплевав на всё. Добился того, что она сама вышла ко мне в комнату, молча сел перед ней на колени и протянул коробочку с кольцом.
– Ого! – я чуть не откусила кусок от бокала.
– Вот и Маша тоже была в шоке. Сначала она всё допытывалась, зачем я так жестоко над ней шучу, а потом, когда я уже начал драть на себе волосы и вопить, что я уже полтора года как не шучу, Маша вдруг тоже плюхнулась передо мной на колени и спросила, что же в таком случае я нахожу в ней привлекательного. Можешь представить себе такую картинку? Юноша и девушка стоят на коленях, и он рассказывает ей о том, какая она красивая, добрая, самая лучшая.
– Поверила?
– Ну… С одной стороны, Маша поняла, что я действительно не шучу, а с другой – поверить ей мешала собственная уверенность в своей уродливости.
– Кстати, откуда росли ноги у этой уверенности? Такое ведь просто так не возникает.
– Мама ей с детства это внушала. Очень расстраивалась, что дочка растёт пухленькой, ну и каждый день говорила Маше, какой она страшненький ребёнок. А потом дразнили в детском саду и в школе, да и парни за Машей никогда не увивались, вот она и уверилась в своей непривлекательности. Тем не менее, кольцо моё она взяла и сказала, что если за два года не передумаю – выйдет за меня замуж. Как ты понимаешь, я не передумал… Более того, я всячески пытался доказать Маше, что она ничем не хуже других, а во многом даже лучше. Комплексов у неё действительно стало поменьше, но, как это ни смешно, всю жизнь она продолжала ненавидеть свою внешность и стесняться своего тела. Не любила загорать и купаться, потому что стеснялась, и даже переодеваться при мне не могла, хотя в моём взгляде уж точно никогда не было насмешки…