Мистер Вечный Канун. Уэлихолн
– Тогда вы не против, если я посплю где-то… м-м-м… четыре часа тридцать пять минут?
– Как я могу быть против вашего сна? – попутчица прищурилась. – Но вы должны помнить, что сон в пути опасен.
– Чем же? – удивился Виктор.
– Вы полагаете, что просто засыпаете и едете себе дальше, а потом просыпаетесь, и жизнь продолжается как ни в чем не бывало, так? А вот и нет! Не понимаете? Пока вы спите, произойти может всякое. К примеру, поезд свернет куда-то не туда и вы прибудете в такое место, о котором лучше даже не задумываться. Или еще хуже: быть может, вы никогда так и не проснетесь, а вместо вас на вашей станции, прикидываясь вами, сойдет кто-то другой. Пока подлинный вы где-то там – потеряны в темном купе какого-то поезда в пустошах… – Мисс Хэтти поправила очки и вдруг рассмеялась. – О, не смотрите так – да я же шучу, разумеется… А если серьезно, то все же стоит порой быть чуточку менее беспечным: вы не можете знать, кто зайдет в ваше купе, пока вы спите, кто сядет напротив и какая встреча не значит ничего, а какая значит… что-то.
Виктор кивнул, непонятно с чем соглашаясь. После чего вновь надвинул шляпу на лицо и закрыл глаза. И хоть он не доверял этой явно сумасшедшей женщине (она запросто могла что-то украсть или вытворить еще какую-нибудь пакость), его успокоил следующий мрачный вывод: «Вряд ли со мной сейчас может случиться что-нибудь хуже возвращения домой, которое вскоре меня ожидает. И может быть, даже лучше, если поезд свернет не туда или вместо меня на станции сойдет кто-то другой. И тогда кто-то другой вместо меня придет домой. И все, что намечается, свалится на него…»
С этой логичной мыслью он и заснул.
Поезд качнулся и встал. Виктор тоже качнулся и стукнулся головой о стекло. Шляпа слетела с макушки и упала на лампу, будто на специально предназначенную для нее подставку.
– Уэлихолн! – за окном раздавался трубный, как гудок паровоза, голос встречающего пассажиров станционного смотрителя. – Уэлихолн!
Виктор оглядел купе – никого… Пустое сиденье напротив выглядело тоскливо и даже несколько угрюмо. Не было ни намека на то, что там вообще кто-то недавно находился: пернатый или же в очках и нелепой остроконечной шляпе.
Виктор похлопал себя по карманам, после чего проверил замки на саквояже. Похоже, птичница все же была не из тех, кто обирает сонно-доверчивых попутчиков: и бумажник, и билет, а также – он удостоверился отдельно – письмо от Бетти Сайзмор никуда не делись.
Виктор вдруг поймал себя на том, что уже в пятый раз открывает и закрывает защелки на саквояже. Ему совершенно не хотелось надевать пальто и обматывать шею этим удушающим шарфом. Не хотелось вставать и куда-то идти…
Мимо окна прошел станционный смотритель в шинели и фуражке. В руке он держал колокол, заливающийся, как кот, которому прищемили дверью хвост. Гаркнув очередное «Уэлихолн», служащий вокзала привел Виктора в чувство.
«Неизбежное, как говорит шеф, неизбежно, – подумал он, – поэтому или ты выпустишь тираж, или тебя сдадут в тираж – третьего не дано. Так что отрывай задницу от сиденья, Кэндл, и вперед».
– Вперед, – поморщился Виктор с презрением к самому себе и своей нерешительности.
Он поднялся рывком, будто бы отклеивая себя от сиденья. Мгновение – на пуговицы пиджака. Мгновение – на пальто. Шарф – спиралью вокруг шеи. Переместить шляпу с лампы на макушку, не забыть саквояж…
Виктор сошел с подножки на мощенный плиткой перрон и погрузился в утренний туман и паровозный пар. Он мгновенно утонул в толпе отправляющихся, встречающих, носильщиков с их вездесущими тележками и продавцов с их не менее вездесущими переносными лотками. И вдруг в этом шевелящемся в серых клубах многоголовом, многоногом и многочемоданном существе Виктор Кэндл увидел это лицо.
Было видно, что она заготовила совершенно иную реакцию – быть может, даже холодность, строгость и едкую обиду, – но стоило им встретиться взглядом, как на ее губах сразу же расплылась широкая улыбка, и Виктор вспомнил, почему в детстве называл ее лягушонком.
Правда, сейчас она мало чем напоминала ту костлявую, несуразную одиннадцатилетнюю девчонку, которую он оставил здесь семь лет назад. Перед ним стояла красивая девушка в узеньком бордовом пальтишке. Волосы цвета воронова крыла торчали длинными прядями-перьями из-под красной вязаной шапки. Больше Виктор ничего разглядеть не успел…
– Вик!
Она бросилась ему на шею с такой порывистостью, какая возникает лишь в последний момент и которую нельзя запланировать заранее.
Виктору стало неловко.
– Здравствуй, кроха Крис, – пробормотал он в ухо сестре – или, точнее, в прядь черных волос, закрывающих это ухо. – Я тоже очень рад тебя видеть, но обниматься с дорожной сумкой в руке, знаешь ли, не очень удобно.
Кристина Кэндл отстранилась и снова сделала «лягушонка».
– Занудой был – занудой и остался. А я-то думала, университет и Лондон тебя изменили!
– Боюсь, это им оказалось не под силу.
Люди вокруг толкались. Туфли ступали по ногам Виктора, чемоданы бились окованными углами в его бока. Порой кто-то бурчал «извините», но чаще пассажиры даже не замечали причиненных ими неудобств. На станции было слишком людно для такого маленького города, как Уэлихолн, и в основном перрон заполонили прибывшие. Виктор решил, что, как и он, они приехали к празднику, который только здесь, кажется, и умеют отмечать.
Сестра рассматривала его не моргая. Виктор потупил взгляд: он не мог долго смотреть в эти беспросветно черные глаза – такие же глаза, как у Нее.
– Ладно, пошли скорее отсюда.
Кристина подхватила тяжеленный саквояж брата и с показной легкостью потащила его прочь с перрона, мимо выплевывающих последних пассажиров вагонов, больших часов и билетных касс. Виктор следовал за сестрой, как собачонка на поводке, и они уже почти покинули здание вокзала, когда вдруг кое-что привлекло его внимание.
На одной из скамеек зала ожидания он заметил знакомую фигуру. Виктор мог бы поклясться, что видел остроконечную шляпу и блеснувшие плошки очков, но стоило между ним и бывшей попутчицей пройти какому-то торопящемуся пассажиру, как на том месте, где она только что вроде находилась, никого не оказалось.
– Эй! – раздался сопровождаемый щелчком пальцев возглас от дверей. Это Кристина пыталась привлечь его внимание. – Я понимаю, что ты домой не торопишься, но у меня еще дела в городе – нужно по дороге заехать за Крендельком.
– Твой ухажер? – невесело усмехнулся Виктор, подойдя к сестре. Вслед за ней он протиснулся через старую вращающуюся дверь. – Ты называешь его Кренделек? Как омерзительно мило…
– Ха! Можно сказать, ухажер – хлопот от него не меньше! – Кристина звонко рассмеялась. – Крендельком его называю только я. За то, что он ворует крендельки из блюда в гостиной. Вообще, он любит, когда его величают Коннелли, – он у нас птица тщеславная. Сейчас Кренделек у ветеринара – какая-то напасть с глазами. Отдали позавчера. Сегодня не только ты возвращаешься домой.
– Ты что, завела канарейку?
Округлившиеся глаза сестры можно было использовать в качестве двух печатей под документом, заверяющим, что Виктор – болван.
– Почему канарейку? Коннелли – кот!
– Ну ты что-то говорила о тщеславной птице, я и подумал…
– Это же фигура речи! А вы ведь у нас репортер, мистер Кэндл, – вам ли не знать таких вещей! Канарейка, хм…
– Отстань. – Виктор насупился. Он не виноват в том, что сейчас почти не соображает и будто бы плывет по ветру, как один из этих влажных туманных клочьев, в ожидании, пока его не принесет к порогу, который он с радостью обошел бы стороной.
Кристина снова щелкнула пальцами – судя по всему, это была ее новая вредная привычка. Раньше, как он помнил, она то и дело чесала нос, причем всей пятерней, что выглядело жутковато.
– Помнишь «Драндулет»? – спросила сестра с улыбкой, ткнув пальцем в громадину, которая стояла у входа в здание вокзала.
Виктор застыл. Это был он…